Семья Эглетьер - Анри Труайя

— Жан-Марк!..

— Я люблю тебя, Кароль! — шептал он точно в бреду. — Я люблю тебя! Люблю!..

Зловещее предчувствие, охватившее его, лишь усиливало остроту счастья. Все мысли Жан-Марка словно вихрь унес с собой. Пусть потом катастрофа, мрак — будь что будет!

— Я люблю тебя!

Кароль отстранилась от него со вздохом удовлетворения, как ребенок, выпивший залпом вожделенный стакан молока. Он снова обнял ее, но на этот раз она не протянула ему губ.

— Не надо, Жан-Марк… Послушай… Не нужно… Надень куртку… Ты еще больше простудишься…

А он покрывал ее шею мелкими быстрыми поцелуями, жадно вдыхая запах ее кожи. Сопротивление Кароль снова стало слабеть. Жан-Марк угадывал это по движению ее тела, которое то тянулось ему навстречу, то отстранялось. Вдруг она вскочила. Внизу хлопнула дверь, раздался голос Франсуазы:

— Кароль! Где ты?

— Я наверху у Жан-Марка. Иди сюда!

Она поправила блузку, юбку, и лицо ее обрело обычное выражение безмятежного спокойствия. Превращение было столь мгновенным, что Жан-Марк подумал, не почудилось ли ему то, что было минуту назад.

— Быстро ты управилась! — сказала Кароль, когда Франсуаза остановилась в дверях комнаты.

— Я встретила в Пюизо господина Винеза, и он подвез меня на своей машине. Что, Жан-Марк, плохо дело?

— Да, неважно…

— Бедняга!

— Я заставила его выпить стакан крепкого грога, — объяснила Кароль. — Обещай не вставать. Если тебе что-нибудь понадобится, позови нас!

— Неужели он не спустится пообедать с нами? — огорчилась Франсуаза.

— Спустится, если захочет! — разрешила Кароль. — Но сейчас ему необходимо полежать!

Обе ушли, и Жан-Марк откинулся на подушку. Устремив взгляд в потолок, он попытался осознать происшедшее, но чем больше старался навести порядок в своих мыслях, тем яснее понимал, что запутывается. За несколько минут перевернулся весь мир. Отношения в их семье изменились навсегда. Теперь невозможно выговорить ни слова, не солгав при этом. Стоило ему вспомнить, как Кароль стонала от наслаждения под его поцелуями, и сердце его наполнялось любовью, гордостью, властным желанием. Рассудок подсказывал, что было бы лучше, если б ничего этого не случилось, и Жан-Марк спрашивал себя, не стало бы ему легче, если б он узнал, что все это только сон. «Нет-нет! Она меня любит! Я уверен в этом! И я люблю ее!» Лицо его пылало. Он задыхался под одеялом и резким движением откинул его. Больше он не мог оставаться в постели. Пошел в ванную, умылся холодной водой, оделся, но вдруг закружилась голова и он присел на край кровати. Снизу донесся громкий смех. Вернувшийся Даниэль рассказывал о своих приключениях: «Ух и здорово было…», «Я три раза взобрался на самый верх!..», «В общем, мы влипли в такое!..» Жан-Марка нисколько не тянуло разделять спортивные восторги брата. Он снова прилег, не раздеваясь, и взялся за детектив. Но уже не понимал ни слова из того, что читал. От слабости его мутило, кровь лихорадочно стучала в висках. Он закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.

В восемь часов Франсуаза постучалась и спросила, будет ли он обедать. Жан-Марк спустился в столовую следом за ней. С Кароль произошло таинственное превращение. Она сняла свой тюрбан, темные шелковистые волосы лежали красивыми волнами. На запястье поблескивала золотая цепочка из крупных плоских звеньев. Она надела серые брюки и старый черный свитер, который удивительно шел ей, и, должно быть, поэтому она выбрала его среди десятка других, желая быть особенно привлекательной в этот вечер. Ее оживленное лицо светилось довольством, как у счастливой матери семейства. Неужели эта женщина всего два часа назад, потеряв над собой власть, металась, прерывисто дыша?.. Она смеялась шуткам Даниэля, обсуждала с Франсуазой рецепт приготовления блинов, но, когда эти двое не смотрели на нее, она бросала Жан-Марку взгляд, полный властной нежности. Несколько раз ему казалось, что сестра может понять этот быстрый, безмолвный разговор.

— Советую оставить место для сладкого! — предупредила Кароль.

Пока Франсуаза меняла тарелки, она принесла стопку облитых ликером блинов в кольце трепещущего синеватого пламени.

— Как жаль, что нет папы! — сказала Франсуаза. — Он так любит блины!

Сердце Жан-Марка сжалось на миг, он украдкой взглянул на Кароль. Та невозмутимо улыбалась.

— Я и ему напеку, когда он вернется! — сказала она. — Давайте ваши тарелки!

Блины оказались удивительно вкусными. К великому удовольствию Кароль и Франсуазы, Даниэль отдал им должное. А Жан-Марк силился изобразить, что веселится не меньше остальных, но слезы внезапно подступили к его горлу.

— Извини, Кароль, — сказал он. — Мне что-то нехорошо. Все-таки придется лечь!

Он быстро вышел, поднялся к себе, упал поперек кровати, зарылся лицом в подушку и разрыдался от пережитого волнения, слабости, угрызений совести и любви.