Мой бывший враг - Дарья Вознесенская

Более странное, чем свидание в три ночи — только свидание в семь утра. Последнее у меня тоже было. Но тем, у кого будни не по будням, а в праздники — самая работа, такой расклад привычен. Непривычно мне другое. Что я сажусь в дорогой автомобиль с водителем. Что тот, кто сидит рядом, может возвысить меня или уронить одним щелчком пальцев.

Сломать?

Вряд ли.

Мама говорила, что мы с ней как медная проволока. Гнемся во все стороны, выкручиваемся, принимаем самые совершенные формы — но остаемся при своем блеске и твердости. А я смеялась и отвечала, что проволки мы потому, что медноволосые.

— Чему улыбаешься?

— Вспомнила маму, — отвечаю с некоторым вызовом. Почему-то в голове «Восьмиклассница» Цоя при этом…

Впрочем, и так понятно, почему.

— Она похожа на тебя? — спрашивает с неожиданным интересом.

— Я похожа на нее, — поправляю мягко. — И она самый дорогой мне человек.

Ощущение, что Каримов ставит какую-то галочку у себя в голове. Не сдерживаюсь:

— У тебя большая анкета?

— На несколько листов, — он не делает вид, что не понимает.

Смешно.

Я и смеюсь, не боясь с ним быть искренней.

Откидываюсь на сидении и прикрываю глаза, даже не спрашивая, куда мы едем. На маньяка он не тянет, он… Каримов это Каримов. Мне нравится, что он в принципе не делает вид. Никогда.

Быть, а не казаться — даже если это означает немного или много пугать людей. Вызывать отторжение своим напором. Заставлять испытывать внутренний трепет.

Он взрослый, точно знающий, что хочет, эгоистичный и уверенный в себе мужчина. Успешный даже в своих жестах. А я молода и неопытна во всех смыслах. И да, мне опасно находиться рядом — но я вдруг понимаю, что не хочу отказываться от этой возможности. Пусть это будет каким угодно синдромом, поиском в каждом мужчине бросившего меня отца, желанием прикоснуться к недоступной прежде роскошной жизни — пусть.

Вот только я впервые понимаю смысл фразы, что выбирают не мужчины.

Мерное покачивание и усталость делают свое дело — я впадаю то ли в дрему, то ли в прострацию, и прихожу в себя, когда слышу негромкий смех.

— Не будь я столь в себе уверен, подумал бы что-то нехорошее, раз ты постоянно засыпаешь рядом со мной.

— Зря, — говорю хрипло. — Это, наоборот, плюс — значит я вам доверяю.

— Тебе. Мы же договорились.

— Точнее… ты потребовал.

— Назови мое имя, — вдруг подается вперед Каримов. И оказывается непростительно близко — если я сейчас вдохну глубоко, точно с ним соприкоснусь.

— Илья… — шепчу.

— Еще, — он смотрит на мои губы.

— И-ли-я, — выдыхаю слоги с каждым ударом сердца.

… вот он наклоняется, вжимается в меня жестко, смешивая наше дыхание и запахи, порабощает, проводит длинными крепкими пальцами по ключицам, а потом его горячая рука ложится мне на горло…

Встряхиваю головой, избавляясь от наваждения.

Хорошо, что это все мне привиделось… хорошо же?

Каримов улыбается одними уголками губ, но в его глазах — не улыбка. Кажется, он точно понял, что за картинки я увидела в своей голове. И это зажгло в его взгляде если не пожар… во всяком случае искру.

— Сиди.

Я остаюсь на месте, когда он выходит.

Послушная, ошеломленная Майя.

Мужчина обходит машину, открывает мне дверь и подает руку. А я стараюсь не вцепляться в нее, хотя ноги не держат.

— Где это мы? — оглядываюсь с недоумением. — Все-таки лес?

— Все-таки? — недоуменно поднимает бровь, а потом понимающе кивает. — Считаешь, я тебе заманил, и теперь буду пиршествовать?

Сглатываю.

Почему каждое слово, сказанное им, приобретает для меня особое значение?

Это его способности или особенности моего восприятия?

— А ты меня заманил?

— И продолжаю заманивать, — улыбается. — Пойдем. Надеюсь ты не из тех, для кого поздний ужин — проблема.