Белое Рождество. Книга 1 - Маргарет Пембертон

В первое мгновение Гэвин решил, что Габриэль его поддразнивает, но тут же со смешанным ощущением изумления и недоверия понял, что она говорит чистую правду.

– Ведь ты певичка из ночного клуба! – воскликнул он и засмеялся, хотя и был разочарован.

Габриэль рассмеялась вместе с ним.

– Да, но у этой певички невероятно заботливые mamanи papa, – ответила она, застегивая лифчик и протягивая руку к трусикам.

Гэвин с восхищенным удивлением смотрел на нее, поражаясь тому, как благополучно уживаются в ее жизнерадостном прямодушном характере порок и добродетель.

– В таком случае мы станем приезжать сюда по утрам в понедельник и проводить весь день в постели, – сказал он, разрешая затруднение с обезоруживающей простотой. – А по вечерам, после неспешного ужина в ресторане, послушная дочь будет без опоздания возвращаться к своим mamanи papa.

– Хорошо, – отозвалась Габриэль, надевая юбку и бросая на Гэвина короткий взгляд. – Однако в следующий понедельник нам придется отказаться от ужина в ресторане.

– Почему? – На лице Гэвина отразилось отчаяние. Он не желал терять ни минуты из того времени, что они могли провести наедине.

Габриэль натянула свитер поверх пышной высокой груди.

– Потому что мы будем ужинать enfamille, любовь моя, – отозвалась она, четко и ясно произнося слова. – Мы разделим трапезу с моими родителями. Tu comprends?[7]

– Jecomprends, – ответил Гэвин с широкой улыбкой и ужасным акцентом. Хотя Габриэль и не сказала этого, он понимал, что своим приглашением девушка оказывает ему честь, которой удостаивались немногие ее приятели – если вообще удостаивались.

Гэвин не ошибся. До сих пор ни один ее приятель не появлялся за обеденным столом Меркадоров, и когда Габриэль сказала, что пригласила Гэвина поужинать с семьей в следующий понедельник, мать изумленно посмотрела на нее широко распахнутыми глазами.

– Кто он, этот... этот Гэвин? – с опаской спросила она. – Какой-нибудь новый художник, которому ты позируешь? – Мать умолкла в смятении. – Или, может, ты познакомилась с этим... джентльменом в клубе?

– Строго говоря, все было именно так, – откровенно призналась Габриэль. – Но он ни капли не похож на пьянчужку-завсегдатая. Он австралиец, – добавила девушка, словно национальность Гэвина могла все объяснить.

Мать обессиленно опустилась в кресло. Она была готова встретить кого угодно – обнищавшего художника, женатого дельца, стареющего любителя ночной жизни, но по крайней мере француза. Австралия представлялась госпоже Мерка-дор настолько далекой страной, что она едва верила в ее существование.

– Он понравится тебе, мама, – уверенно сказала Габриэль. – Гэвин – сама невинность и простота.

– Таких людей не бывает, – только и промолвила мать, окончательно растерявшись.

Когда Гэвин вошел в маленькую квартиру на верхнем этаже, отец Габриэль воззрился на него с явным сомнением. Он еще ни разу не имел дела с австралийцами, да и желания такого у него не было. Австралийцы представлялись ему еще большими чужаками, чем американцы, а это кое-что да значит.

– Bonsoir, – натянуто произнес он, даже не подумав заговорить на английском, которым владел весьма сносно.

– Хочешь что-нибудь выпить? – по-английски спросила Габриэль, приходя Гэвину на помощь. – Может быть, кир[9]?

– С удовольствием, – неискренне отозвался Гэвин, которому больше всего хотелось подкрепиться пивом. Прекрасно зная, что он ни за что не стал бы по собственной воле пить кир, Габриэль лукаво усмехнулась и отправилась на кухню, предоставив Гэвина его судьбе.

– Etes-vous a Paris longtemps?– спросила мать девушки. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы проявлять свои истинные чувства по отношению к чужеземцу.

– Deuxои troismols, – отважно произнес Гэвин, подумав, что уж если ему суждено испытание французским языком, то чем быстрее он вступит в игру, тем лучше.

Его акцент заставил обоих Меркадоров поморщиться.

– Вероятно... – заговорил отец Габриэль, как только к нему вернулся дар речи, – вероятно, нам лучше вести беседу по-английски.

– Буду рад, – с обезоруживающим облегчением отозвался Гэвин. – Французский – великолепный язык, но уж очень трудный.

Уголки губ Вань Меркадор тронула чуть заметная улыбка. Габриэль оказалась права. Было нечто невинное и очаровательно-трогательное в открытом лице юноши, которого она привела в дом.

– Габриэль сказала мне, что вы журналист, – запинаясь, заговорила Вань на английском, который был не многим лучше его французского, – и что вы хотите отправиться во Вьетнам.

Заметив крохотную складку, появившуюся на лбу отца Габриэль, Гэвин понял: глава семьи предпочел бы беседовать о чем-нибудь другом.

Тем не менее почти весь вечер разговор шел о Вьетнаме.

– Не собирается ли ваша страна вслед за американцами вмешаться во вьетнамские события? – спросил Этьен, когда Габриэль унесла на кухню суповые тарелки, а Вань водрузила на середину стола огромную миску дымящегося кассероля из говядины с грибами и домашней лапшой.

– Юго-Восточная Азия для нас – что соседская деревня, – ответил Гэвин, а Габриэль, уловив озадаченный взгляд отца, пояснила:

– Гэвин имеет в виду географическую близость Юго-Восточной Азии и Австралии, папа.

Этьен понимающе кивнул.

– Все, что там происходит, представляет для нас живейший интерес, – продолжил Гэвин.

– Намерена ли Австралия послать во Вьетнам свои войска, как это сделали американцы? – спросила Вань.

– В прошлом году наше правительство ввело в стране особую форму воинской повинности, – заговорил Гэвин, гадая, от кого Габриэль унаследовала свои потрясающие рыжие волосы. – О тотальной мобилизации речь не идет, но люди, родившиеся в определенные, случайным образом выбранные дни, обязаны по первому требованию властей два года отслужить в национальных формированиях за пределами Австралии.

– Иными словами, во Вьетнаме, – тоном пророка заявил Этьен, подхватывая вилкой шампиньон. – Но уверяю вас: то, чего не сумели добиться французы, не удастся ни американцам, ни австралийцам.

Гэвин уже хотел заметить, что ситуация изменилась и что ни Америка, ни Австралия не имеют по отношению к Вьетнаму колониальных амбиций, но его остановила Габриэль, чуть заметно предостерегающе качнув головой.

– Надеюсь, вы не откажетесь рассказать мне о том, как жилось в Сайгоне в тридцатые – сороковые годы? – заговорил он, меняя тему беседы. – Мне пригодятся любые сведения из истории, которые вы пожелаете сообщить.