Аргентинец - Эльвира Барякина

Чернил нет, остатки конфисковал представитель квартального комитета: ходил по домам и плакался — им надо справки выписывать, а нечем. Я не посмел отказать, так как комитетчик обещал саботажникам страшную кару, а именно запрет на чистку выгребной ямы.

Буду писать карандашом.

Официальное объяснение государственного переворота звучит примерно так: Временное правительство нарочно затягивало созыв Учредительного собрания, и большевикам пришлось взять власть в свои руки, чтобы обеспечить и выборы, и успешную работу депутатов. Посмотрим, что выйдет из этой затеи. А пока не работает ничего, кроме увеселительных заведений и рынков. Железная дорога бастует, на предприятиях бесконечные митинги — во славу или осуждение революции. Люди ходят на службу только для того, чтобы погреться в толпе.

Большевики заключили с Германией перемирие. Теперь, когда они предали союзников по Антанте, у немцев появился шанс на победу в Великой войне. Саблин говорит, что мир в таких условиях — это всего лишь перенос тяжести войны со своих плеч на плечи следующих поколений: до тех пор, пока богатство будет строиться на земле и природных ресурсах, немцы будут с аппетитом поглядывать на Россию.

Лично для меня революция ознаменовалась двумя пропажами.

Пропажа № 1 — Матвей Львович исчез в неизвестном направлении, и, кажется, вместе с кассой Продовольственного комитета. Нина боялась, что он за ней вернется, но мы переоценили масштаб его страсти.

Пропажа № 2 довольно неприятная: мои деньги в Аргентину так и не ушли. Впрочем, достоверно это неизвестно, потому что с конца октября ни один банк не работает. Снять со счета ничего нельзя, жалованье не выдается, на что люди живут — непонятно. Все проедают то, что осталось по карманам, в том числе и новоявленная власть. Некоторое время она ждала, что вспыхнет мировая революция, капитализм исчезнет сам собой и нужда в деньгах отпадет. Не знаю, что происходит за границей, но у нас вспыхнул только склад медицинского спирта, осажденный «верными сынами трудового народа». Дивное зрелище эти сыны — в расхристанных шинелях, в одной руке маузер, в другой — чайник с пойлом.

Но в Кремле подобрались решительные и неунывающие ребята: когда весь спирт был выпит, а гречка из разгромленных провиантских складов съедена, большевики направились по банкам и вскрыли сейфы. Официально — для того, чтобы проверить, у кого трудовые, а у кого нетрудовые доходы. Неофициально это был обыкновенный налет в духе Дикого Запада. Так что подозреваю, от моего наследства ничего не осталось: оно пошло на нужды революции. Мои вещи уехали в Москву, в портмоне имеется восемьдесят пять рублей.

Все крайне удивились, узнав, что я остался в стране освобожденного труда (вернее, освобождения от всякого труда). Любочка вроде смилостивилась надо мной, грешным, когда я вернулся из деревни, но сейчас она одаривает меня такими взглядами, как бывало смотрели на папеньку осужденные по уголовной статье.

Нина не понимает, почему Любочка не заходит к ней в гости и ее не зовет, а у меня не хватает духу объяснить ей, в чем дело. Саблина жалко: он видит, что его супруга сходит с ума, но чем тут поможешь?

— Тю, псих ляховский! — сказала мне Мариша. — Ведь на последний поезд мог успеть!

Ничего бы не поменялось: застрял бы если не в Нижнем Новгороде, так в Москве. Только там ситуация еще хуже: большевики стреляли по городу из орудий.

Впрочем, никуда бы я не поехал без Нины. Как ни странно это звучит, я здесь счастлив. Все вышесказанное проходит мимо сердца: я иностранец тут — не потому, что у меня аргентинский паспорт, а потому, что нисколько не интересуюсь борьбой за светлое будущее.

У меня уже есть светлое настоящее — я брожу с Ниной по белым улицам, сугробы выше меня, на березах парадная форма. Нина читает мне стихи Блока, а я пою ей кабацкие песенки на испанском, нещадно перевирая слова и мотив.

Мы с Ниной раздражаем всех своими улыбками. Только Жора и Елена нас понимают, да и то не всегда.

Нина спросила меня: а что дальше? Я обещал ей, что буду любить ее, ухаживать за ней и развлекать. Мы выкинем из жизни все, чем нам неохота заниматься, — в этом как раз и заключается свобода. А больше нам ничего не надо.

Мы смотрим революцию, как фильм в синематографе; нас куда больше пугает Софья Карловна, чем Военно-революционный штаб: ведь старая графиня может сделать нам замечание! Мне уже досталось за то, что я не явился к ней с визитом и даже не оставил карточки.

Нина передала мне ее слова: «Никогда — слышите? — никогда я не поклонюсь ему на улице!»

Раз терять нечего, мы решили нарушить еще одну заповедь, которая гласит, что молодая дама не имеет права ходить в театр с мужчиной, который не является ее родственником.

В Нижний Новгород из Тифлиса прибыла прима сезона мадемуазель Калантар, и мы немедленно отправились смотреть на нее. Театр был набит до отказа. Пожилая матрона в соседнем кресле возмущалась:

— Ужасно, просто ужасно! В дни национальной катастрофы все театры работают. Кажется, публику ничего не трогает: сидят молодые, румяные — ни стыда, ни совести.

«Совесть» — любимое словечко в нашем городе. Его используют как универсальный клей, чтобы починить разбившуюся реальность. Но все призывы «иметь совесть» сводятся к следующему: «Люди, пожалуйста, спасите меня!»

Стоит часовой у Дмитриевской башни, замерз до полусмерти и просит прохожих, чтобы его сменили: «Совесть у вас есть?»

Весь город в агитационных плакатах и портретах кандидатов в Учредительное собрание, частью заплеванных. Та же история: призывают то «будить совесть народа», то «кормить честь и совесть революции», то есть матросов.

Даже представитель квартального комитета призывает нас «поступить по совести» и помимо чернил отдать ему имеющиеся в доме перья. Перья нужны для того, чтобы «углублять революцию» — словно это инструмент, вроде острых коготков, которым квартальный комитет собрался что-то выковыривать и сверлить.

Запись, сделанная чуть позже

Все это, конечно, была бравада — попытка скрыть вполне оправданный страх перед Всемирным потопом, когда у тебя нет ни ковчега, ни знакомого Бога. Планы такие: дождемся прекращения железнодорожной забастовки и поедем в Петроград за визами в Аргентину. Жору берем с собой, но ему пока об этом не говорим, чтобы не пугать предстоящей разлукой с Еленой.

Нина страдает: ей кажется, что если она покинет Россию, то не сможет уберечь свой завод от конфискации. Советская власть намерена изъять промышленные предприятия из частного владения, и это доводит мою девочку до слез.

Я настаиваю на своем: пару лет нам надо пожить за границей, а там видно будет.