Обретенная любовь - Гайя Алексия

Среди всех странных моментов моей жизни это утро явно занимает первое место. Папа по своему обыкновению читает газету в углу кухни, а мама, как всегда, суетится вокруг плиты. Все как обычно, не считая, конечно, того, что папина газета перевернута вверх ногами. Когда это он научился так читать? А мама просто бегает из стороны в сторону, ничего конкретного не готовя, просто имитирует деятельность. Но как бы странно это ни выглядело, от всего этого цирка мне становится спокойнее.

– Дорогая, сделать панкейки или французские блинчики? Я, может, даже успею приготовить какой-нибудь пирог на скорую руку, если хочешь.

– Ох… Нет, спасибо. Мне бы просто чаю, – отвечаю я.

Мама чуть ли не подпрыгивает.

– Но надо же хоть что-то поесть, – вмешивается папа.

Я молчу.

– Я не голодная, честное слово, все в порядке.

Это я произношу вслух для вас, но себя в этом убедить не могу.

Через минуту мама ставит перед моим носом чашку с чаем. Правда, без воды. Прямоугольный пакетик уныло покоится на дне чашки. Папа переворачивает страницу, не заметив, что новости не очень добрые. Я гляжу в свой телефон, бездумно помешивая «чай» маленькой ложкой – она тихонько ударяется о края керамической чашки и позвякивает. Мы – странная семейка. Пора уже к этому привыкнуть.

Наконец, папа откладывает газету:

– Ты поедешь на своей машине или тебя подвезти? – спрашивает он.

Я отвечаю без раздумий:

– Ты смерти моей хочешь? Все и так будут пялиться на мою рожу смурфа, а если я еще и подкачу к лицею на директорской машине – это конец!

Мама медленно поворачивается ко мне, а отец выглядит так, словно его мысли блуждают где-то в километрах от нашей кухни.

– Чеви обожает смурфов! – в конце концов произносит он, вернувшись обратно в реальность.

Это звучит скорее как жалоба. Мы действительно в последнее время прилично пересмотрели этих мультиков о голубых гномах. Мама открывает рот, но не произносит ни слова. Я говорю вслух вместо нее:

– Треклятые смурфы!

Мама начинает хихикать, а затем откровенно хохотать, пытаясь вставить свое неизменное – «Елена, прикуси язык!», однако у нее ничего не выходит, и нас всех сражает истерический хохот. Мама смеется почти до слез. Она вытирает щеки и спрашивает, указывая на папину газету:

– Ты видела, он читал ее вверх ногами! – сообщает она.

Я тоже никак не могу перестать смеяться. Это раздражает больше всего, но такой смех приносит облегчение, даже несмотря на то, что граница между слезами от смеха и слезами от боли настолько тонка, что я могу перескочить ее в считаные секунды.

– Я… А сама-то даже воды в кружку не налила! – парирует отец.

До мамы только сейчас это доходит, и мы продолжаем хором смеяться, пока постепенно смех не затихает сам собой. Затем в кухне устанавливается гробовая тишина. Какое-то время мы все ощущаем себя не в своей тарелке, а потом папа говорит:

– Чертов Тиг… Оставил нам тут своей тишины.

На это замечание мама молчит, а я смеюсь в ответ. Еще мгновение – и я пересекаю границу, слезы льются ручьем.

– Он скоро выйдет, дорогая, – говорит мама, обнимая меня.

– Мы сделаем все необходимое для этого, Елена, – добавляет отец.

Мама выпрямляется и ищет мой взгляд, будто бы для того, чтобы поделиться со мной своей силой.

– Да уж… Надеюсь, он вернется из тюрьмы без новых татуировок, – замечаю я.

Они смеются.

– А что, у него еще где-то осталось для них свободное место? – спрашивает мама.

Конечно! На заднице!

Эти слова я произношу про себя, но папа, конечно, не дурак – он по-директорски хмурится, прямо как Смурфетта в тот момент, когда она осознала, что является единственной девочкой на всю деревню.

– Во имя Всевышнего, я не хочу этого знать! И надеюсь, Елена, что ты тоже не можешь ответить на этот вопрос! Поехали, а то опоздаем, – произносит отец, в ужасе осознавая то, о чем он мог сейчас внезапно узнать.

Похоже, открыть ему глаза на правду будет сложнее, чем я предполагала. Мама целует меня в лоб. Ну же, я ведь уже встала с кровати! Моим сумасбродным родителям удалось сотворить это чудо. Теперь нужно делать шажок за шажком, и все пойдет на лад.

Глава 19

Тиг

Охранник, посмеиваясь, спрашивает, не забыл ли я чего. Меня съедает желание показать ему средний палец, но я сдерживаюсь. Все, что мне выдали в день прибытия, и так на мне. Плюс фото, принесенное адвокатом.

Я мечтаю о проклятом душе. Пусть даже он будет холодным. Я подмывался, как мог, тонкой струйкой воды в маленькой раковине над сортиром, но все равно воняю, и это меня бесит.

Мы проходим чертову кучу коридоров и решеток и, наконец, попадаем в отделанный железом верхний полуэтаж, набитый охранниками. Все смотрят вниз, на этаж с кучей парней в оранжевой одежде. А затем все взгляды падают на меня. Я отвожу глаза и стараюсь не замечать оскорбления, летящие снизу.

– Прощай, безопасная зона, добро пожаловать в тюрьму, Доу. Проходи давай, – бросает охранник мне в спину.

Он дополняет свои слова ударом дубинки по ребрам. Это больно, мать твою! Рефлекторно я разворачиваюсь к нему лицом, готовый ввязаться в драку, но крики снизу останавливают меня.

– Не умничай мне тут, немой! – горланит он.

Я и не умничаю, осел!

Бросив на него злобный взгляд, я снова поворачиваюсь спиной под мнимые аплодисменты заключенных. Похоже, они бы с огромным удовольствием посмотрели, как меня взгреют. Я прохожу вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь там, внизу. Кажется, все с таким же нетерпением ждут появления новенького, как я – сигарет. По всей видимости, это их единственное развлечение здесь.

После металлического мостика мы попадаем на очередной пост охраны, потом спускаемся по лестнице, пересекаем комнату с заключенными и попадаем в коридор с бронированными дверями. Очень быстро – слишком быстро – я оказываюсь у одной из них. Охранник стучит. Стучит?

– Нильсен!

Проходят две долгих секунды. Затем ставни открываются, и я вижу старика. Первое, что бросается мне в глаза – это единственная татуировка у него на груди: гребаная свастика, висящая, словно кулон. Этим чернилам, должно быть, несколько веков!

– Кто этот сопляк? – спрашивает он, смотря на меня сверху вниз.

– Твоя новая игрушка. Входи, Немой.

Он толкает меня дубинкой, и я вхожу в камеру. Эй, старик, тут воняет. Но здесь однозначно просторнее, чем в предыдущей. Окно тоже зарешечено, однако до него можно дотянуться, если встать на носки. В нише стоит двухъярусная кровать, а вдоль стен кое-какая мебель: маленький стол,