Семёновы - Алекс-Мари

не торопился уложить уставшее седалище, и Некрасов тихонько подтолкнул Настю. Она оглянулась через плечо и помотала головой – какой толк садиться если тут же придется вставать, предлагая место очередной пенсионерке. Тем более, что ехать оставалось всего две остановки. Почти полгода они оба, по инициативе Насти, работали в одном из родильных домов города. Внезапный сдвиг подруги на акушерстве Некрасов понимал, особенно после холодящих душу рассказов о рождении Никитки. Некрасов пихнул Настю еще раз, и она просто упала на дерматиновую подушку. Сидеть было хорошо. Можно было осмотреться, не боясь оторваться от ременной петли в проходе. Кондуктор прошлась еще раз, предлагая приобрести билет. Женщина она была крупная, но на удивление юркая, уверенно проскальзывающая между пассажирами. И очень наблюдательная, выискивающая безбилетников почти по волшебству, как бы они не отворачивались и не прятали глаза. В глубине автобуса послышался разговор на повышенных тонах, и Настя вытянула шею посмотреть. Из хвоста автобуса, расталкивая людей, в их сторону двигалось нечто. Очевидно нечто было женщиной, потому что обладало визгливым голосом и ходило в юбке, надетой поверх синих трико с лампасами. Нечто, кроме этого, ужасно пахло, смесью алкогольного перегара, грязного белья и чего-то еще, очень устойчивого. Особо чистоплотные граждане старались убраться с дороги, предпочитая прижаться к соседям почище. Женщина держала небольшую почтовую коробку, которой помогала себе расталкивать стоящих. За ней по пятам шла билетерша, требуя купить билет.

– Да куплю, куплю, вот привязалась! – огрызалась бомжиха.

– Или выметайся на остановке или плати! – требовала кондукторша.

Маргиналка толкнула коробкой Некрасова, стоящего к ней спиной.

– Эй, парень!

Некрасов обернулся.

– На-ка, подержи, – она сунула свою поклажу растерянному парню, – сумку оставила сзади, щас приду! – и пошла в обратном направлении, так же переругиваясь с кондуктором.

Некрасов стоял с помятой коробкой и чувствовал себя идиотом. Хотелось запихать ее под сидение, желательно ногами, но заложенная с молоком матери культура не позволила этого сделать сразу. Настя тихо подхихикивала над ним, от чего Некрасов еще больше смущался. Коробка была нетяжелой. В шуме автобуса Некрасову послышался писк и он прислушался. Щенок что ли? Открывать чужую коробку ему претило, но любопытство взяло верх, и он отвернул половинку крышки. И тут же по позвоночнику пробежал холодок. Молодой человек, испугавшись, чуть не выронил коробку.

– Настя, там ребенок! – голос парня дрожал. Настя, продолжая улыбаться, с первого раза не поняла, что он там бормочет.

– Да ребенок же! Ребенок!

Окружающие начали с любопытством посматривать. Настя вскочила, они поставили коробку на сидение и медленно, словно там лежала бомба, открыли ее. Внутри, завернутый в засаленные вонючие тряпки, действительно лежал ребенок. Он был настолько мал, что казался игрушечным. Голубоватые ручки слабо шевелились, а прикрытые веки просвечивали тонкими венками. Малыш не плакал, а постанывал.

Настя закричала так, что стоящие рядом люди шарахнулись в разные стороны. Некрасов содрал с себя куртку, снял свитер и тонкую трикотажную футболку. Вдвоем они вынули человеческое существо из коробки, и завернули в теплую еще футболку, закутав сверху свитером. Младенец оказался девочкой. Настя держала ее, крепко прижав к себе и не замечала, что она трясется как от озноба и плачет.

Люди переговаривались между собой, обсуждая произошедшее. Некрасов, надевший куртку на голое тело, пробился к водителю и что-то говорил ему. Водитель согласно кивал. Автобус рванул, пропуская остановку. Кто-то зароптал, но остальные одернули недовольного. Все понимали, медлить нельзя.

– А где эта…? – Некрасов указал кондуктору на коробку.

– Так вышла она, – развела руками женщина, – на первой остановке и вышла.

Впереди показалось белое с серыми вставками здание – третий городской роддом. Водитель подогнал автобус вплотную к проходному пункту, Настя выскочила и помчалась ко входу. Охранник, вечно сонный парень в серой форменной робе, хотел было перегородить дорогу, спрашивая пропуск, но неожиданно для себя отлетел от неслабого толчка в грудь от худенькой студенточки, к которой, было дело, присматривался. Некрасов еле поспевал, на ходу застегивая куртку, волоча Настину сумку и пытаясь объяснить ситуацию охраннику. В приемном покое на удивление было спокойно. Две беременные сидели на скамеечке, одинаково скрестив руки на животах и тихо беседовали, оперируя словами "предлежание", "Брекстон-Хикс" и "гинипрал". Сидящая за столом медсестра, услышав шум, вскинула голову, а в следующий момент увидела вбегающую со свертком, растрепанную и зареванную Настю. И все закружилось. Забегали врачи и сестры, ребенка забрали и унесли. Настя обессилено упала на стул. Кто-то подошел и протянул пластиковый стаканчик. Она подняла голову – рядом стояла одна из беременных и участливо смотрела.

– Все будет хорошо, – сказала она тихо.

– Да, спасибо, – Настя поблагодарила, то ли за кофе, то ли за добрые слова. Она прерывисто вздохнула и отхлебнула горячий суррогат. Ей показалось, что жидкость расклеила слипшиеся стенки горла. Из внутренних дверей вышел Некрасов, оказывается все это время он сопровождал малышку.

– Ну ты как? – он подошел, и Настя уткнулась ему в бок. Он чуть замер, а потом начал поглаживать ее по растрепанным волосам, с утра так красиво причесанным.

– Нельзя, Вить, – Настя опять заплакала, размазывая остатки туши по лицу, – нельзя бросать детей! Нельзя с ними так!

– Ну, ну… – он прижал ее к себе, – все будет хорошо! Анна Владимировна сказала, что девочка сильная, выкарабкается.

Настя еще долго хлюпала носом, сморкалась в салфетку и пыталась восстановить душевное равновесие.

Ну, пойдем, – Некрасов улыбнулся и помог Насте подняться, – а то старшая уже волнуется наверно, почему нас нет.

Она накинула сумку на плечо и, поддерживаемая другом, побрела к лифтам. В дверях обернулась и махнула рукой девушке, что принесла ей кофе. Та улыбнулась в ответ. Отделение встретило их аплодисментами. Все-таки новости распространяются быстро. Но у Насти не было сил изображать суперженщину, поэтому она просто вошла в раздевалку и закрыла дверь, оставив Некрасова на растерзание любопытным медсестричкам.

Полдня прошло как в тумане. Ей накапали валерьянки и предлагали уйти домой, но она только мотала головой. Девушка что-то делала, механически выполняя свою работу, приносила, подавала, помогала, а в голове еще стоял образ маленькой девочки в грязной тряпке. Она задыхалась при мысли о том, что только Великий Случай подтолкнул Некрасова открыть злополучный ящик. А еще ей казалось, что это она, Настя, лежала в той коробке, голая, слабая, еле дышащая. Это она отчаянно хотела выжить, но даже не умела плакать.

– Семенова! Семенова! Настя!!!

Настя не сразу поняла, что ее зовут. Старшая медсестра, немолодая и тучная Наталья Дмитриевна, которую все звали попросту Дмитриевна, шла, переваливаясь, по длинному коридору, и махала Насте рукой, подзывая к себе.

– Ну что ты киснешь, а? – она