Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

вниз, к Красному Долу, был куда опаснее подъема. Лес, подступающий к предгорьям, изменился. Деревья больше не стояли ровными рядами; их стволы изгибались, словно в судороге, а листья, даже те немногие, что успели распуститься после засухи, стали коричневыми и липкими.

— Смотри, — Варсонофий указал посохом на землю.

Прямо поперек тропы тянулась полоса черного мха, который медленно шевелился, будто под ним ползали тысячи червей.

— Навь прорастает в Явь, Марица. Ненила сорвала засов, и теперь Обида не просто шепчет — она строит свой мир. Твоя мать когда-то отдала жизнь, чтобы остановить подобное. Она использовала эту Ловушку, чтобы собрать яд земли в одну точку и сжечь его своей душой.

Марица вздрогнула, крепче прижимая шкатулку к груди.

— Она погибла из-за этого? Бабушка говорила — от лихорадки...

— Бабушка хотела, чтобы ты спала спокойно, — старец тяжело шагал рядом, опираясь на посох. — Но лихорадка та была не от простуды, а от пепла, который заполнил её сердце. Чтобы закрыть врата, нужно стать их частью на мгновение. Пропустить через себя всю горечь, что там скопилась, и не захлебнуться. У твоей матери не хватило верности... не за что ей было зацепиться в этом мире. Муж её ушел, деревня её боялась. Она была одна.

Он остановился и посмотрел Марице в глаза.

— А у тебя есть Ратибор. Его нить — твой якорь. Помни об этом, когда войдешь в овраг.

К вечеру они достигли окраины Красного Дола. Деревня встретила их не лаем собак и не криками детей, а мертвым, душным безмолвием. Над колодцем у церкви висело серое марево, а на дверях многих изб были начерчены кресты из сажи. Люди сидели за запертыми ставнями, боясь даже собственного дыхания.

Марица почувствовала, как в кармане её юбки само собой начало вращаться костяное веретено. Оно пело — тонко, надрывно, предупреждая о том, что Красный Дол больше не принадлежит людям.

Глава 36. Суд теней

Красный Дол под вечерним небом казался декорацией к страшной сказке. Дым из труб не вился — он лениво сползал по застрехам, укрывая огороды серым саваном. Марица спешилась у первых изб, и Игнатка тут же встал плечом к плечу с ней, сжимая бердыш. Его молодые глаза испуганно метались по сторонам: он привык к врагу, которого можно ударить сталью, но здесь врагом была сама тишина.

— Не нравится мне это, Марица, — шепнул он. — Будто по погосту идем.

Они прошли мимо избы вдовы Анисьи. Калитка была распахнута, на крыльце валялось опрокинутое ведро, а в дверном проеме виднелась рука. Анисья лежала на пороге, но не мертвая — её глаза были открыты и устремлены в небо, но в них не отражался свет заката. Она не дышала, а лишь изредка вздрагивала, как выброшенная на берег рыба.

— Оцепенение, — Варсонофий подошел к женщине и коснулся её лба. — Души нет в теле. Она в Нави, в плену у Обиды. Хозяин забирает жизни, не дожидаясь смерти.

Когда они вышли на площадь к мирскому колодцу, путь им преградила толпа. Человек двенадцать мужиков — те, кто еще не впал в беспамятство, но уже потерял разум от страха. Возглавлял их коренастый парень в разорванной рубахе. Марица не сразу узнала в нем Степана-кузнеца. Его выпустили из подклета — или он сам выломал дверь, — и теперь лицо его было покрыто гарью и пятнами сажи.

— Вернулась... — прорычал Степан. В руках у него был тяжелый кузнечный молот, на котором тускло поблескивала засохшая кровь. — Где воевода твой, ведьма? Сбежал? Бросил нас подыхать под твоим мороком?

— Ратибор поехал за помощью, Степан! — крикнула Марица, делая шаг вперед, несмотря на предостерегающий жест Игнатки. — Он привезет закон! А я привезла спасение. Уйдите с дороги, дайте пройти к колодцу!

— Спасение?! — в толпе раздался хриплый хохот. — Гляди, что твоя вода с нами сделала! Мой малый второй день лежит, как колода! Мать Дуняши глаза закатила, не дышит! Ты нас «правдой» напоила, а правда эта горькая, как полынь, она из нас жизнь выпила!

Степан ударил молотом по срубу колодца, и из глубины отозвался низкий, торжествующий гул.

— Трофим правду говорил — надо было тебя в первый день на костер. Но теперь мы умнее стали. Мы Хозяину подарок приготовили.

Марица почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Где Дуняша?

Мужики расступились, и девушка увидела то, от чего у неё потемнело в глазах. Дуняша была привязана к дубовому журавлю колодца. Её белая рубаха была разорвана на плечах, а лицо — смертельно бледным. Она не плакала и не кричала; её взгляд был таким же пустым, как у вдовы Анисьи.

— Она — чистая душа, — прошептал один из мужиков, истово крестясь левой рукой. — Если её в колодец спустить, Хозяин насытится и детей наших отпустит. Так Ненила во снах наказывала...

— Опомнитесь! — Варсонофий вскинул свой посох, и по дереву пробежали голубоватые искры. — Ненила мертва! Это не она говорит с вами, а тот, кто её погубил!

— Стреляй, Игнатка! — рявкнул Степан, видя, как стрелец вскидывает самопал. — Всё равно помирать!

Ситуация накалилась до предела. Мужики, обезумевшие от горя, готовы были броситься на бердыши. Марица поняла: если сейчас прольется кровь, врата в Мертвой пади распахнутся окончательно.

Она достала из сумки костяное веретено. Оно больше не светилось, но когда она сжала его в кулаке, белые шрамы на её ладонях вспыхнули нестерпимой болью.

— Слушайте меня! — её голос, усиленный эхом колодца, разнесся над площадью, заставляя мужиков замереть. — Я — Прядильщица туманов, дочь той, что однажды уже спасла этот край! Вы хотите жертвы? Хозяину не нужна Дуняша. Ему нужна я!

— Марица, нет! — вскрикнул Игнатка.

— Молчи! — отрезала она. — Степан, развяжи Дуняшу. Я сама спущусь в овраг. Я закрою Мертвую падь, или останусь там навсегда. Но если вы тронете хоть один волос на этой девочке — ни одна молитва не спасет Красный Дол от огня, который я на вас обрушу!

В её словах было столько ледяной, нечеловеческой уверенности, что толпа дрогнула. Степан, тяжело дыша, опустил молот.

— Иди... — прохрипел он. — Иди в овраг. Если к рассвету мор не кончится — мы всю твою избу по бревнышку раскатаем, и тебя, поп, вместе с ней.

Дуняшу отвязали. Она мешком рухнула на руки подбежавшему Игнатке.