Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

— Это самоубийство! — рявкнул Окул. — Я тебя не брошу, воевода!

— Это приказ, десятник! — Ратибор схватил Окула за плечи, встряхнув так, что у того клацнули зубы. — Если вы не довезете улитку до рассвета, Волков объявит нас разбойниками и сожжет Красный Дол дотла, чтобы замести следы. Ты хочешь, чтобы Марица сгорела? Ты хочешь, чтобы Дуняшу и детей в деревне Навь сожрала?

Окул замер. Имя Марицы подействовало на него сильнее любого окрика. Он медленно опустил голову, сминая в руках поводья.

— Береги его, Окул, — Ратибор вложил кошель в руку Одоевского. — Довези его живым. И правду довези.

Князь Одоевский спрятал перстень за пазуху и крепко сжал руку Ратибора.

— Или в Нави, — тихо добавил Ратибор.

Он дождался, пока товарищи скроются в темноте, уходя по дну оврага в сторону старой гати. Только когда стук копыт их коней окончательно затих, Ратибор вскочил в седло Бурана.

— Ну что, брат, — он потрепал жеребца по загривку. — Потанцуем напоследок?

Он не стал прятаться. Напротив, Ратибор выехал на открытый гребень холма, где лунный свет заливал редкие сосны. Он достал саблю и с силой ударил ею о щит, притороченный к седлу. Звон разнесся над лесом, перекрывая шум ветра.

— Эй, псы Волкова! — закричал он, и голос его эхом покатился по низинам. — Ищите меня?! Я здесь! Идите и возьмите свою смерть!

Внизу, в подлеске, засуетились тени. Послышались ответные крики, топот коней начал смещаться в его сторону. Волковские гвардейцы, почуяв «главную добычу», бросили след Окула и Одоевского, стягиваясь к холму.

Ратибор пустил Бурана в галоп прямо в гущу леса, в сторону Каменных гряд. В его груди теперь не было страха. Там билось тепло Марицы, её нить, которая тянулась сквозь версты, сквозь тьму и сквозь саму смерть. Он знал: пока он скачет, пока он дышит, он отвлекает беду от неё.

А в это время Марица в Мертвой пади опускала Ловушку для ветра в бездну, и её пальцы уже горели от первого прикосновения к Древней Обиде.

Глава 40. Каменный капкан

Каменные гряды оправдывали свое название. Здесь земля словно вздыбилась в предсмертной судороге, вытолкнув на поверхность гигантские валуны, поросшие скользким, как мыло, серым лишайником. Между ними зияли узкие расщелины, заваленные гнилой хвоей и острыми обломками скал.

Ратибор спешился. Буран, весь в мыле и дрожащий от напряжения, тяжело ткнулся мордой в плечо хозяина.

— Уходи, брат, — негромко приказал воевода, снимая уздечку и хлопая коня по крупу. — Уходи к реке. В лесу ты им не дашься.

Жеребец не хотел уходить, но Ратибор крикнул резче, и конь, вскинув голову, растворился в ночном тумане. Теперь воевода остался один. Он затянул ремни на наручах, проверил, как выходит сабля из ножен, и полез вверх по камням. Его цель была проста — занять позицию на «Верблюжьем горбу», самом высоком валуне, где тропа сужалась настолько, что всадники вынуждены были спешиваться и идти по одному.

Позади послышался лай собак и хриплые крики. Волковские гвардейцы не поскупились — они взяли гончих, натасканных на человеческую кровь. Но здесь, среди камней, собаки начали скулить и жаться к ногам хозяев. Хозяин леса, Древняя Обида, чьи нити сейчас пыталась обрубить Марица, уже протянул свои щупальца к Каменным грядам.

— Он там! — взревел кто-то внизу. — Я вижу его шлем!

Ратибор замер за выступом скалы. В руках у него был тяжелый арбалет, который он прихватил еще из трактира. Щелкнула тетива, и первый гвардеец, рискнувший высунуться на открытое место, мешком повалился вниз, увлекая за собой товарища.

— Ратибор! — голос пристава, того самого, что был в трактире, донесся снизу, усиленный эхом. — Ты один! Одоевский бросил тебя! Отдай перстень, и я обещаю тебе легкую смерть!

Ратибор промолчал. Он слышал, как гвардейцы начали обходить гряду с двух сторон. Они не были трусами, эти люди Волкова. Они были вышколенными убийцами, и они знали, что за голову изменника назначена цена, равная весу этой самой головы в серебре.

Внезапно воздух вокруг Ратибора задрожал. Тени от камней начали удлиняться, принимая уродливые формы. Мох под его ногами зашевелился, превращаясь в черные нити, которые потянулись к его сапогам.

«Твоя пряха слабеет...»— пророкотал голос в его сознании. —«Её пальцы горят. Отдай мне свою кровь здесь, на камнях, и я дам ей жизнь. Неужели ты хочешь, чтобы она сгорела ради твоей призрачной чести?»

Ратибор стиснул зубы. Шрам на плече вспыхнул такой болью, что в глазах потемнело. Хозяин торговался. Он чувствовал, что Марица в овраге подбирается к самому сердцу его силы, и теперь пытался ударить через Ратибора.

— Она не горит, — выдохнул воевода, перехватывая саблю обеими руками. — Она светит. И этот свет тебе не по зубам, гниль подземельная!

Он выпрыгнул из засады навстречу первой тройке гвардейцев, которые уже взобрались на плато. Это был не бой, а безумная пляска на краю бездны. Ратибор рубил, колол, отбивал удары щитом, который теперь служил ему лишь для того, чтобы не дать врагам зайти за спину. Сталь скрежетала о сталь, высекая искры в предрассветных сумерках.

Один из врагов успел зацепить его за бедро, другой — полоснуть по предплечью. Ратибор чувствовал, как кровь наполняет сапог, но боли не было. Было лишь странное чувство связи с Марицей. Он чувствовал каждое её движение там, в Мертвой пади. Когда она опустила Ловушку в воронку, Ратибор вдруг ощутил невероятный прилив сил. Его сабля словно сама находила бреши в доспехах врагов.

— Бес! — закричал пристав, видя, как Ратибор, весь в крови, продолжает стоять на вершине валуна, раскидывая гвардейцев. — В него бесы вселились!

— В меня вера вселилась! — рявкнул Ратибор.

В этот миг земля под ногами содрогнулась. Это был не гром и не обвал. Это был далекий, приглушенный стон самой земли из Мертвой пади. Марица начала финальный обряд.

Гвардейцы Волкова замерли в ужасе. Из-под камней Гряд начал подниматься тот самый серый дым, который Марица наматывала на веретено. Тени, помогавшие гвардейцам, внезапно обернулись против них. Лошади внизу сорвались с коновязей и в панике понеслись прочь, сбрасывая всадников.

Ратибор пошатнулся, опираясь на саблю. Он