Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

— Я здесь, — прошептала она, и её голос утонул в сером мареве, не породив даже эха. — Я пришла, как ты хотел.

Лес вокруг изменился до неузнаваемости. Деревья здесь не просто засохли — они изгибались под немыслимыми углами, завязываясь в узлы, похожие на судорожно сцепленные пальцы. Вместо травы землю покрывал слой серого пепла, который взметался при каждом шаге, оседая на подоле её рубахи грязными пятнами.

Внезапно туман перед ней колыхнулся, и Марица увидела то самое место, где раньше стояла часовня. Теперь там зияла огромная воронка, края которой медленно осыпались внутрь. Из глубины провала поднимался тонкий столб сизого дыма, пахнущий старым воском и жженой шерстью.

На краю воронки сидела фигура.

Сердце Марицы замерло. Это была Ненила. Она сидела спиной к девушке, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, и её серые волосы развевались, хотя ветра по-прежнему не было.

— Ненила? — Марица сделала шаг вперед. — Остановись. Всё кончено. Твой Хозяин проиграл.

Старуха медленно обернулась. Но это была не Ненила. Лицо было её, изрезанное морщинами и горем, но глаза... Глаз не было. Вместо них из глазниц тянулись длинные, тонкие нити черного тумана, которые уходили глубоко в землю.

— Проиграл? — Голос старухи раздался сразу со всех сторон, он вибрировал в самой почве под ногами Марицы. — Обида не может проиграть, маленькая пряха. Она может только расти. Ты вырвала сорняк с плеча своего воина, но корни-то остались здесь. Посмотри, сколько их!

Ненила указала рукой на лес. Марица присмотрелась и вскрикнула, отшатнувшись. От каждого дерева, от каждого камня вглубь воронки тянулись такие же черные нити. Вся падь была оплетена гигантской, невидимой глазу паутиной, в центре которой, как паук, сиделоНечто.

— Каждый глоток воды из «строгого» колодца добавлял сюда нить, — проскрежетала Ненила, и её губы растянулись в жуткой улыбке. — Каждое злое слово Степана, каждый страх вдовы Анисьи... Они сами плетут саван для своей деревни. Ты пришла закрыть врата? Но врата — это ты сама.

Марица почувствовала, как её ноги начинают врастать в пепел. Черные нити, тянущиеся из воронки, робко коснулись краев её ладоней, нащупывая белые шрамы.

— Хозяину не нужна твоя смерть, — Ненила встала, становясь неестественно высокой. — Ему нужна твоя сила. Безымянный был жаден и глуп, он хотел власти. А Хозяин хочет просто... дышать. Стань его легкими, Марица. Протяни свою пряжу через эти леса, и боль утихнет. Навсегда. Никто больше не будет плакать о погибших сыновьях, потому что никто больше не будет чувствовать.

Марица почувствовала, как по её телу разливается знакомый, сладкий холод. Тот самый, что она ощутила в Лосином логу, когда опрокинула всадника. Это было так соблазнительно — перестать бороться. Перестать ждать Ратибора, который, может быть, уже лежит с пробитой головой на тракте. Перестать быть виноватой перед Дуняшей и всей деревней.

Она медленно открыла шкатулку. Три костяных кольца, скрепленных серебром, лежали на льняной подложке.

— Да... — прошептала Ненила, подходя ближе. — Отдай их мне. Мы спрядем из них вечную тишину.

Марица уже протянула руку к кольцам, но в этот миг её пальцы коснулись белого шрама на ладони. Кожа внезапно отозвалась острой, колючей болью, а в голове вспыхнул образ: Ратибор в трактире, его лицо, залитое потом, и его шепот: «Держись за мою нить...»

Он был там, в опасности, но он держался за неё. А она собиралась сдаться здесь, в тишине.

— Нить верности не для тишины спрядена, — Марица резко отдернула руку и захлопнула шкатулку. — Она для жизни.

Она выхватила костяное веретено.

Марица вскинула руки, и впервые её белые шрамы вспыхнули не синим, а золотистым, солнечным светом. Она начала «прясть», но не воздух, а саму себя, вкладывая в каждое движение свою веру в Ратибора и свою любовь к этой измученной земле.

Ненила взвыла, прикрывая пустые глазницы руками. Черные нити, тянущиеся к Марице, начали вспыхивать и осыпаться искрами.

— Ты не закроешь это! — кричала старуха. — Тебя не хватит! Ты сгоришь, как твоя мать!

— Значит, сгорю! — ответила Марица, шагая прямо к краю бездны.

Она начала опускать «Ловушку для ветра» в воронку, чувствуя, как серебряная проволока между кольцами начинает вибрировать, собирая на себя черную паутину всей пади. Битва за Красный Дол вошла в свою решающую фазу.

Глава 39. Шаг в сторону

Лес за трактиром «У трех дорог» был старым, побитым ветрами и заваленным трухлявым валежником. Лошади шли тяжело, поминутно проваливаясь в скрытые под мхом ямы. Позади, сквозь густое сплетение ветвей, всё еще были видны огни факелов — погоня не отставала. Гвардейцы Волкова знали эти места не хуже Окула, и они не собирались давать изменникам уйти.

Ратибор ехал последним, то и дело притормаживая Бурана и прислушиваясь к лесу. Шрам на его плече теперь не просто грел — он жег кожу, словно живой уголь. Воевода чувствовал: Марица сейчас там, в Мертвой пади, стоит на краю своей бездны. И это чувство давало ему силы, которых не могло дать ни одно лекарство.

— Стой, — негромко приказал Ратибор, нагоняя Одоевского и Окула в глубоком овраге.

Всадники замерли. Кони тяжело дышали, выпуская клубы пара в холодный ночной воздух.

— Они окружают нас, — Ратибор спрыгнул на землю, прижимая ладонь к шее Бурана. — Если пойдем так и дальше, они прижмут нас к реке у брода. Там открытое место, нас перестреляют как куропаток.

— Что предлагаешь, батюшка? — Окул вытер окровавленный лоб. В стычке в трактире ему задели бровь, и теперь глаз заливало красным.

Ратибор достал из-за пазухи тот самый кожаный кошель с золотым перстнем. Он посмотрел на него мгновение, а затем протянул князю Одоевскому.

— Возьми, князь. Ты знаешь тайные ходы в Кремль. У тебя есть люди в личной охране государя. Ты довезешь это золото и расскажешь всё: и про измену Волкова, и про литовцев у границы, и про то, что творится в Красном Долу.

Одоевский нахмурился, не спеша брать кошель.

— А я уведу их за собой, — Ратибор криво усмехнулся. — Я Волчий, князь. Они чувствуют мою кровь. Они пойдут за мной, думая, что перстень у меня. Я уйду к Каменным грядам, там бурелом такой, что