Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Реакция мужчины была не в движении, а в отсутствии. Ревность — это ведь не про Акима. Его кредо — безразличие.

— Дмитрий, — протянул он, словно взвешивая информацию. Ни вопросов, ни расспросов не поступило. Этот звонок являлся не просто помехой, а доказательством того, что у меня ещё есть личная жизнь. И он только что это увидел.

— Отключи, — повторил владелец кабинета бесстрастным тоном, из которого вдруг испарилась даже хрипотца.

Он смотрел на меня ещё секунду, две. Мрачный взгляд скользнул по моим губам, задержался на дрожащей ямочке у основания шеи, где бешено стучал пульс, и вернулся к глазам, будто производил переоценку.

— Мы можем продолжить? — Встав с кресла, Сатаров неспешно обогнул стол и, захватив спутниковый телефон, двинулся в мою сторону.

— Да.

— Тогда начнём, — выдохнул со свистом. — Первое: ты сама позвонишь в банк. Я дам тебе имя и номер. Ты представишься моим доверенным лицом и произнесёшь ровно то, что я скажу. Тебе стоит быть готовой, Василина. Потому что после этого звонка отступить я тебе не дам. И первая ответственность ляжет на твои плечи. Тебе это нужно? Может, требуется дополнительное время на обдумывание?

Он подошёл вплотную. Не касаясь. Но пространство в помещении сгустилось до состояния вязкости. Ноздри защекотало от его тепла, запаха его кожи — не парфюма, а настоящего мужского.

В месте, где соединялись ребра, обдало кипятком от предвкушения, сплетённого с ненавистью от невыносимого, магнитного притяжения, что сводило с ума и пугало своей неотвратимостью.

— Да, нужно, — протолкнула из себя.

— Но время на обдумывание не требуется.

За отца. За нашу семью. За жестокость и цинизм, что проявил Дельвин со своей компанией.

— Хорошо, — он протянул мне современный девайс и озвучил фразы, направленные на разговор. — Звони.

Я взяла трубку. Вес её оказался неожиданно большим. Набрав номер, поднесла к уху и услышала ровные гудки, а после ответа в динамике произнесла ровно то, что требовалось.

В кабинете продолжало царить безмолвие, когда я отключила связь и разговор закончился. Где-то там, за тысячи километров, в стерильных стенах люксембургского банка, только что запустились невидимые шестерёнки. Механизм, который через несколько дней должен раздавить целую систему.

Мы смотрели друг на друга в воздухе, наполненном безумной, запретной химией, что разрывала на части.

— Ну вот и все, — Аким первый оборвал тишину. — Поздравляю. Теперь мы в одной упряжке.

Он подошёл к бару, налил два бокала воды, протянул один мне. Наши пальцы едва коснулись, и обжигающая искра проскочила от его кожи к моей, впилась под ногти, пробежала по всему телу.

Я взяла бокал, сделав несколько жадных глотков. Вода оказалась ледяной, обжигающей горло, но внутри полыхало пламя.

Аким сдерживал данное отцу обещание — обучение началось, и пришла кристальная ясность: самый большой риск исходил не от «Дельфина» и не от конкурентов. Риск шёл от Акима. И от того неконтролируемого притяжения, что с каждой секундой становилось только сильнее, связывая прочнее любого договора.

ГЛАВА 16

Вечер опустился на город тяжелой мглой, и сквозь панорамные окна пентхауса было видно, как плавился в огнях центр города. Стеклянные громады, подсвеченные изнутри, дрожали в пелене мелкого дождя, который барабанил по террасе.

Дмитрий стоял на пороге, и с ним в прихожую ворвался запах улицы — особенной свежести, которая начинается только осенью, когда воздух уже пропитан близкими холодами, но земля еще дышит последним теплом.

На его плечах темнели капли, в светлых волосах запуталась влага, и он смущенно улыбнулся, как только я открыла ему дверь.

— Ну здравствуй, пропащая, — сказал он, делая шаг вперед.

— Привет.

Он протянул мне коробку — классическую квадратную коробку, перевязанную тонкой атласной лентой пастельно-зеленого цвета.

— Держи. Фисташковые пирожные. Сказали, что вкусные.

И неожиданно почувствовала, как его руки обхватили меня за плечи — крепко, по-свойски, без той неловкости, что появилась при первой встрече. Он притянул меня к себе, и на секунду я уткнулась лицом в его свитер — мягкий, серый, пропахший сигаретами.

В прихожей зажегся свет — автоматический, мягкий, от ламп, встроенных в кессонный потолок. Стены, отделанные шелковой штукатуркой, отразили его теплым матовым блеском. На консоли из каррарского мрамора стояла ваза из дутого стекла — единственная вещь, которую я выбрала сама, вопреки воле дизайнера.

— Проходи, — сказала я, забирая из его рук плащ. — Спасибо за десерты.

— Ни хрена себе у тебя прихожая, — выдохнул Дмитрий, оглядываясь. — Тут поместится моя квартира целиком.

— Не прибедняйся, — усмехнулась я. — Идем.

Малая гостиная была устроена так, чтобы в ней можно было спрятаться от пространства остальной квартиры. Низкие кресла цвета графита, обитые бархатистой замшей, принимали в себя, полностью обволакивая.

Торшер с матерчатым абажуром цвета топленого молока отсекал черноту за окнами, оставляя только островок тепла. Ковер под ногами был настолько толстым, что ноги утопали в нем почти по щиколотку, заглушая шаги.

Дмитрий опустился в кресло и сразу же откинулся на спинку, запрокинув голову. Он смотрел на потолок с его сложной системой скрытых светильников, потом перевел взгляд на окно, за которым мерцал город.

— Красиво тут у тебя, — сказал он негромко. — Дорого. Богато. Только не твое.

— Ты забываешь, Дима, — я взяла коробку с пирожными со стола, развязывая ленту, — я всегда жила так.

— Ты права. Я просто этого раньше не замечал. — Он посмотрел на меня в упор.

— Не ты один, — задумчиво протянула я. — Чай будешь? — спросила я, чтобы сменить тему.

— А покрепче ничего нет?

— Найдется. Только с закуской туго.

Я прошла к бару, достала бутылку коньяка и белого вина. Плеснула в тяжелый стакан янтарный крепкий напиток, себе — в бокал вина. Дмитрий взял