Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Полегчало? — прорычал он, встряхивая меня за плечи.

Но я не могла остановиться. Слезы душили меня, я билась в его руках.

— Отпусти! Какая же ты сволочь! — кричала я, задыхаясь. — Отпусти меня, слышишь?

Вместо ответа он рванул меня еще ближе, и между нами не осталось воздуха.

Левая рука стальным обручем сомкнулась на моем затылке, припечатывая к себе, приближая мое лицо к своему, и я видела каждую крапинку чистых синих глаз.

Я чувствовала каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь, каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный, как два обезумевших метронома, отбивающих один ритм.

— Ты хоть понимаешь, — выдохнул он мне в губы, — что я готов разорвать любого, кто встанет между нами? Я готов на все, — в этом выдохе смешалось все: ярость, отчаяние и безумие, — лишь бы ты перестала смотреть на меня с ненавистью?

А потом произошла атака. На мой рот. На мои губы.

Ожесточенная и дикая.

Он целовал меня, будто хотел испить до дна, высосать душу, забрать себе без остатка. По-звериному жадно, по-хозяйски беспощадно.

Твердые губы вминались в мои, ломая последние барьеры с безжалостностью тарана.

Я попыталась оттолкнуть его — сначала. Секунду. А затем мои пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, вжимаясь в крепкое тело, отвечая с той же необузданной страстью.

Кусать его губы до крови и в ответ получать утробный рык — я мечтала об этом много лет.

Годами мечтала познать мужской, запретный вкус, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

Он оторвался от моих губ ровно на секунду, чтобы впиться поцелуем в шею — собственнически, хищно, оставляя за собой дорожку из жгучих, влажных следов, горевших на коже, как клеймо. Я запрокинула голову, чувствуя, как его зубы смыкаются на нежной коже, как язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль с невыносимым, животным наслаждением.

— Аким… — вышло стоном.

Он втянул носом воздух у моего виска — глубоко, алчно, будто пытался вобрать в себя мой запах целиком, законсервировать в легких, сделать частью себя. Его пальцы запутались в моих волосах, сжали, оттягивая голову назад, открывая шею для новых укусов, новых поцелуев, сводящих с ума.

— Запомни раз и навсегда, — рокотом и обрывками. — Ты можешь кричать. Можешь бить. Можешь ненавидеть. Но принадлежать будешь только мне. Слышишь? Только мне.

Его руки блуждали по моей спине — сжимали, гладили, с силой притягивали, казалось, он пытается вместить меня в себя, сделать частью своего тела, спрятать. Я чувствовала, как дрожат его пальцы на моей талии — крупно, неконтролируемо.

Аким Сатаров, олицетворение силы, могущества и тотального хладнокровия, — дрожал сейчас. Как мальчишка. Как одержимый. И этот мелкий тремор передавался мне, проникал под кожу, заставляя отвечать еще отчаяннее, еще бесстыднее.

Запах возбуждения, острый, дурманящий, смешивался с терпким ароматом его парфюма, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова и плавились мозги.

— Тогда докажи, — выдохнула я, глядя в его бешеные глаза и меня разносило в разные стороны.

Он подхватил меня на руки одним движением — и я услышала, как жалобно хрустнула ткань моей блузки под его пальцами. Пуговицы покатились по полу — одна, вторая, третья… Счет им я потеряла сразу. Как и счет времени. Как и счет тому, что правильно, а что нет.

Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза горели — адским пламенем, в котором я готова была сгореть добровольно. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — жадно, изучающе, шокирующе.

Сильные и такие долгожданные руки скользнули под остатки блузки, царапая кожу шершавыми пальцами, и я выгнулась ему навстречу, забыв обо всем на свете.

— Я буду безжалостен, — последовало предупреждение, угроза, или обещание, но я, оглушенная его натиском, не сразу поняла значение этих слов. Аким впечатал меня к стене, вдавливая в холодный шелк обоев, и я застонала от ярчайшего контраста. — Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов.

ГЛАВА 18

— Я буду безжалостен, — прорычал он мне в губы.

Аким сдержал слово.

Наглый рот вновь впился в мой — глубоко и собственнически. Язык проникал внутрь, властный и настойчивый, исследуя, дразня, заставляя мой собственный отвечать ему в том же бешеном ритме.

Я буквально тонула, я задыхалась в сладости поцелуя.

Аким оторвался от моих губ только затем, чтобы проложить дорожку вниз — по подбородку, по шее, по ключицам.

Его губы нашли ямочку у основания шеи — ту самую, где бешено пульсировала жилка. Мгновенно припал к ней ртом, втягивая кожу, посасывая, и по телу разливалась тягучая, жгучая волна, от которой плыло сознание. Я выгнулась дугой, вжимаясь в него, чувствуя, как твердые мышцы давили сквозь ткань на мои ноющие соски.

Он рванул остатки блузки — тонкий шелк разошелся в стороны, обнажая кружево бюстгальтера. Аким замер на секунду, глядя на меня — хищно и с концентрацией голодного зверя.

— Красивая, — выдохнул он хрипло. — Невероятно красивая.

Пальцами коснулся кружева — едва-едва, подушечками, очерчивая контуры груди, не касаясь самого сокровенного. Я застонала от избытка ощущений, умоляя глазами не останавливаться.

— Аким, пожалуйста...

— Тебе нравится? — его голос звучал глухо, срываясь. — Отвечай.

— Очень...

Мужчина слегка усмехнулся, безумно блеснув глазами, и одним движением сдвинул кружево вниз.

Воздух коснулся обнаженных полушарий — и по коже побежали мурашки, будто тысяча игл вышивала на мне невидимый узор. Горячий рот сомкнулся на соске.

Я закричала. От запредельности. Насколько было невыносимо, настолько восхитительно. Он вбирал полностью сосок, играл с ним, дразнил, покусывал — и отпускал, чтобы тут же переключиться на второй, не давая передышки, не позволяя прийти в себя.

Ладони Акима скользили по изгибам тела — по ребрам, по талии, оставляя