Мой развод. История болезни - Лера Корсика

Я замолчала. Не договорила.

Андрей смотрел на меня долго, изучающе. Я чувствовала на себе этот взгляд — тяжёлый, внимательный, как будто он видел меня насквозь. Как будто заглядывал в самую душу. Я покраснела. Щёки стали горячими, и я ненавидела себя за это. Стояла перед ним — растрёпанная, красная, с глазами на мокром месте.

И чего добилась? Только того, что выгляжу как истеричка.

Хотела уже развернуться и уйти. Как вдруг он взял меня чуть выше локтя:

— Поехали, — сказал он наконец.

— Куда? — не поняла я.

— В садик. На месте разберёмся. Мне место положено вне очереди — ветеран боевых действий, льгота. Я не против делить. Но чтобы из-за этого ваш ребёнок страдал — неправильно.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о чём-то обыденном. «Разберемся». У меня что-то дрогнуло внутри. Хотя я ему почему-то сразу поверила.

— Но заведующая сказала…

— Заведующая много чего говорит, — перебил он. — Посмотрим, что она скажет в глаза.

Он открыл передо мной дверцу машины. Я замешкалась на секунду — не хотелось садиться, не хотелось быть обязанной, не хотелось чувствовать этот запах снова. Но он стоял, ждал, и я сдалась.

Я села.

В салоне пахло кожей, чистотой, мятной жвачкой и — им. Тем самым запахом, от которого у меня закружилась голова и пересохло в горле. Я старалась дышать ртом, но всё равно чувствовала.

— Пристегнитесь, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились на секунду — в отражении. Я отвела взгляд. Покраснела ещё сильнее.

«Ты что, подросток? — мысленно отругала я себя. — Соберись, Полина! Он просто человек, который делает доброе дело. Не более. Ему вообще на тебя плевать».

Я пристегнулась. Молча. Потому что спорить не было сил, да и не хотелось спорить. Хотелось просто, чтобы кто-то взял всё на себя. Все проблемы, которые копились как снежный ком. Хотя бы на час.

Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно, на мелькающие дома, деревья, людей. Он смотрел на дорогу, переключал передачи, иногда поворачивал руль. Я краем глаза видела его профиль — жёсткий, с прямым носом и волевым подбородком. Руки — большие, сильные, спокойно лежали на руле.

В садик мы ворвались как ураган. Андрей толкнул дверь кабинета заведующей так, что та отскочила к стене. Алина Викторовна подпрыгнула на стуле, выронила ручку, лицо её стало сначала белым, потом красным.

— Что происходит?! — заверещала она, вжимаясь в кресло. — Вы не имеете права! Это государственное учреждение!

— А вы нам расскажите про наши права. Мы послушаем, — рявкнул Андрей, нависая над её столом. — Я ветеран боевых действий. А вот вы почему так нагло обманываете? Почему сказали этой женщине, что я забрал заявление?

— Я не… я не говорила… — она залепетала, забегала глазами по сторонам.

— Говорили! — я шагнула вперёд, чувствуя, как во мне закипает та самая злость, которую я сдерживала весь день. — Вы сказали, что он против, что он не хочет уступать место! Вы сказали про вшей и глисты! Вы меня унизили!

— Я не… это невозможно… Вы неправильно поняли! — заведующая заметалась взглядом по стенам, по потолку, по нашим лицам. Пальцы её дрожали, она комкала носовой платок, лежавший на столе. — Так никто не делает! Что за ерунду вы придумали — место делить! — возразила она, и голос её сорвался на визг. — Это не коммуналка! Я буду жаловаться! У меня есть связи! Я позвоню куда надо!

— А я пойду в отдел образования, — сказала я тихо, но твёрдо. Голос не дрожал. Я смотрела ей прямо в глаза. — И в прокуратуру. И в департамент. И буду выяснять, почему вы не предоставляете мне место, которое положено по закону. И почему вы обманываете родителей. У меня есть свидетель, — я кивнула на Андрея. — И есть запись разговора.

Записи не было. Я блефовала. Но она-то этого не знала.

Алина Викторовна побелела ещё сильнее. Губы её задрожали.

— Неделю, — выдохнула она. — Дайте мне неделю. Я всё улажу. Я найду место.

— Три дня, — сказал Андрей. Голос спокойный, железный. — Потому что мы устали ждать. Потому что её ребёнок — живой человек, а не цифра в отчёте.

— Три дня, — прошептала заведующая, и в её голосе вдруг появилась усталость, смирение.

— Договорились, — кивнул он и вышел из кабинета.

Я — за ним.

На улице я остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри всё дрожало — от напряжения, от злости, от облегчения. В голове шумело.

— Вы видели её лицо? — сказала я, открывая глаза. — Она побелела!

И вдруг я рассмеялась. Облегчённо, звонко, как будто с плеч свалилась гора. Смех вырывался сам, я не могла его остановить. Слёзы выступили на глазах.

— Видел, — усмехнулся Андрей. Глаза его потеплели. — Страшно было?

— Страшно? — я выдохнула. — Нет. Я так разозлилась, что не успела испугаться. А знаете, что самое страшное? — я посмотрела на него. — Я начинаю привыкать. К тому, что нужно бороться за каждую мелочь. За место в саду, за аккредитацию, за право просто жить. Я устала, Андрей Сергеевич. Очень устала.

Он смотрел на меня — не отрываясь. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое — то, от чего у меня снова запылали щёки.

— Садитесь в машину, — сказал он. — Я вас домой отвезу.

Мы пошли к машине. Я шла рядом с ним, чувствуя, как наши плечи почти касаются. Он был такой большой, такой сильный, что рядом с ним я чувствовала себя… спокойно. Впервые за долгое время. И это пугало.

Я села в машину. Пристегнулась. Он завёл двигатель, вырулил со стоянки.

Я откинулась на сиденье, выдохнула.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы не обязаны были помогать.

— Я бы не смог иначе, зная, что мне ваше место отдали, — ответил он, не глядя на меня.

Я не заметила, как улыбнулась — тепло, искренне. Впервые за долгое время.

Мы подъехали к маминому дому. Андрей остановил машину, повернулся ко мне. Он смотрел долго, изучающе, как будто читал меня как книгу. Я чувствовала, как горят щёки, как стучит сердце.

— Здесь, значит, вы живёте? — спросил он, глядя на подъезд.

— Да, — кивнула я. — Здесь. У мамы.

Он усмехнулся, кивнул куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом.

— Ну, будем соседями, — сказал он. — Мы с сыном — напротив.

Я удивилась. Посмотрела