Пленницы. Расплата - Мария Меркер

Стрела молча берет меня за руку и ведёт наверх. Будь у меня силы, устроила бы скандал, раскричалась на всю гостиницу, разбудила бы постояльцев, но я не могу. Я еле успеваю за ним, ноги заплетаются, он тянет меня как ребёнка, который не хочет идти, дёргает на себя. Затащив в номер, усаживает на кровать, сам же берет стул и садится напротив, сцепив руки в замок.

— Рассказывай, что с тобой? Куда ты собралась? Ты соображаешь что-нибудь вообще? — говорит тихо, сквозь зубы.

— А как бы ты поступил на моём месте?

— Для начала, на твоём месте я бы подумал о своей сестрёнке. Ты здесь, а она там. Ты же так яро защищала её не для того, чтобы в конце вот так облажаться? А знаешь, что... — резко, как ураган, встаёт и идёт к шкафу, достает из куртки телефон и возвращается, падает на стул, рухнув всем своим тяжёлым телом так, что разъезжаются ножки. — Раз уж тебе настолько плевать на неё, напишу-ка я Климу, скажу, что отныне неприкасаемых у нас нет. А там сам разберётся, что сделать, девка она красивая.

— Пожалуйста, не нужно, — глотая непрошеные слёзы, умоляю мужчину, отчаянно жалея о том, что натворила. Он непреклонен и не обращает никакого внимания на все мольбы, долго лупит пальцем по экрану, чертыхаясь, когда автозамена исправляет маты, толкает меня в плечо, когда я, в полном отчаянии пытаюсь вырвать телефон из его рук. — Я всё поняла, Вадим, не надо, не пиши ему!

— А всё, — убирая мобильник в карман спортивных брюк, говорит Стрела. — Он сейчас как раз злой после нашей стычки, а ещё и словесно от меня получил за то, что бросил, спасая свою задницу.

Что теперь скажешь? Добилась чего хотела?

— Добилась, — отвечаю ему. Слёзы высыхают моментально. Сейчас Дина, скорее всего, в порядке, где они, я не знаю, но вероятно, еще спят. Может, мы доберёмся до этого места раньше, чем он успеет прочитать сообщение, и всё обойдётся. Я не в состоянии даже отделить мысли друг от друга, но что-нибудь обязательно придумаю, найду способ защитить сестру. А сейчас я ощущаю непреодолимое желание оскорбить его, унизить. Кровь закипает от гнева. — Теперь хотя бы спать с тобой не придётся. Ты жуткий, мерзкий, даже не представляю, какая женщина в здравом уме посмотрит в твою сторону. Как же мне жаль твою жену. Может, она сама под колёса бросилась, потому что устала терпеть тебя...

Слова вырвались сами, я произнесла их чётко, осознанно, с чувством, с толком, с расстановкой и такой злостью, что едва сама не захлебнулась собственным ядом. Однако теперь я жалею о том, что это произнесла. Только уже поздно, и не получится оправдаться плохим самочувствием. На лицо Стрелы легла тень. Тихий и мрачный, он похож на каменное изваяние, взгляд застыл где-то на моей груди. Оттаяв, он снова достаёт телефон и, ткнув пару раз, показывает мне переписку с Климом, где написано, чтобы через пять часов он встречал нас на причале. Ни слова о Дине. Он обманул меня.

С этого момента я получаю капитальный бойкот с его стороны. Лишь диктует, что мне делать и предупреждает меня — издам хоть один писк, то сообщение будет написано и отправлено, всё остальное время он молчит. Вызывает нам такси, помогает сесть в машину, но когда я начинаю тихо жаловаться на головокружение, даже не поворачивает голову в мою сторону. Накрывает ощущение нереальности происходящего — вокруг столько людей, потенциально готовых помочь мне, но у меня связаны руки. Пусть он не смотрит на меня, но держит крепко, до боли сжимает запястье, особенно, когда мы садимся на теплоход, и контролер — женщина в возрасте бросает на меня недоумевающий взгляд, он пожимает плечами и с улыбкой рассказывает ей, как я вляпалась в свежий асфальт и потеряла свои кроссовки. Ему крупно повезло, что Клим, когда бил меня, попал только по голове, люди бы воспринимали всё совершенно иначе, будь у меня синяк в пол лица. Жаль, что никто не может заглянуть внутрь и понять, как мне плохо. Что я едва держусь на ногах. На свежем воздухе мне становится чуть легче, но в теплоходе почти сразу после отплытия начинается качка, и голова снова идёт кругом. На нижней палубе, в самом углу расположились рыбаки, мы уходим в другой конец, где совсем безлюдно и устраиваемся на старых потертых сидениях.

— Мне плохо, я не выдержу, — жалуюсь я, надеясь разговорить мужчину, надавить на жалость.

— Что я сделаю? — не поворачивая головы, тихо спрашивает он. — Терпи.

— Вадим. Прости за то, что я сказала. Про твою жену.

В ответ — тишина. Видимо, он из тех мужчин, которые если злятся, то это надолго. Однако он всё же решается на разговор.

— Ты знаешь, что бесит людей больше всего? Бесит не когда про тебя врут, особенно если врут тебе в глаза, а не за твоей спиной. А когда говорят неудобную правду. То, что человек знает сам, но всё время пытается отрицать, ищет причину для отрицания. Сам себя убеждает в том, что это ложь. Ты сказала то, что вертелось у тебя на языке, ляпнула сгоряча, но, сука, попала в точку. Она могла броситься под колёса. Я не хотел этого признавать, но мне постоянно твердили об этом, они разворошили всё, историю болезни изучили "от" и "до", чуть ли не в трусы, суки, мне залезли, чтобы этих девок оправдать. В тот вечер был скандал. И она ушла. Больше я её живой не видел. Учитывая ее состояние, я могу представить, что она это сделала, но не хочу в это верить.

— Почему ты не пошёл за ней?

— Была причина.

— Настолько веская? Она же была беременна, вечером опасно, ты должен был пойти, — говорю я, стараясь подбирать выражения.

— Да, настолько веская, Диана. Как думаешь, откуда у меня этот шрам? Я его не в армии и не в пьяной драке получил. У неё началась истерика на ровном месте, я пытался успокоить, и ей показалось, что я ей угрожаю, схватилась за нож. Дальше понимаешь, что было. Она после этого ушла, пока я искал, чем остановить кровь, — Стрела вздыхает и добавляет: — Правду знает только твоя сестра и подруги. Только Дина врёт, что ничего не помнит, а эти две повторяют