Жестокие игры - Диксон Уиллоу

Мне не должно быть дело до того, с кем Феликс был, в кого влюблен или к кому хочет бежать, когда ему страшно. Мне не нужно знать, о ком он бессознательно думает, когда находится под воздействием лекарств.

Неважно, думает ли он, что обнимает этого Тедди, когда лежит в моей постели и держится за меня.

Это неприятное чувство снова скручивает мне кишки.

Мне нужно поспать. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я лег спать, но, судя по тому, что еще темно, не больше нескольких часов.

Это единственная причина, по которой я так думаю. У меня была долгая неделя, и вместо того, чтобы наслаждаться пятничным вечером, как нормальный человек, мы с близнецами до утра занимались уборкой в доме.

Вот и все. Усталость и затянувшееся плохое настроение.

Феликс, вероятно, проснется и вернется в свою кровать. Тогда все это странное положение закончится, и я смогу забыть о ночи, когда я обнимал своего сводного брата, пока он был под кайфом.

Глава четырнадцатая

Киллиан

— Что за черт?

Я поднимаю глаза от планшета, услышав растерянный голос Феликса, и смотрю на свою кровать.

Он сидит, простыни запутались вокруг его талии, и он выглядит так же озадаченно, как я, когда он вчера вечером забрался ко мне в постель.

— Доброе утро, солнышко.

— Как я сюда попал? — Он смотрит то на меня, то на свою кровать. — Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

— Ты не помнишь свой сон под Амбиеном?

Он пытается выглядеть растерянным, но у него это совершенно не получается.

— Мой что?

— Ты хочешь сказать, что вчера вечером не был под кайфом от Амбиена?

Он морщится и проводит рукой по растрепанным волосам.

— Как ты догадался?

— Это было несложно, после того как ты забрался в мою кровать и настоял на том, чтобы прижаться ко мне.

Его челюсть отвисает, как будто она вывихнута, и я смеюсь.

— Я прижимался к тебе? — хрипит он.

— Да. Очень активно. Ты был как гигантский котенок. Клянусь, я даже слышал, как ты в какой-то момент мурлыкал. А может, ты храпел. Трудно сказать.

— Я еще что-нибудь делал? — Он слегка бледнеет. — Мы…?

— Ты спрашиваешь, трахались ли мы?

Он кивает, слегка поднимая подбородок.

— Нет. Я был идеальным джентльменом. — Я улыбаюсь ему с усмешкой. — Неинтересно, когда ты не сопротивляешься.

Он выглядит облегченным, но это быстро сменяется выражением смущения.

— Прости за… все это.

— Что еще ты принимал вчера вечером?

Он отводит взгляд.

— Ничего.

— Ни Ативана?

Он качает головой.

— Сколько Амбиена ты принял?

— Две, — шепчет он.

— Почему? — Он ерзает под моим пристальным взглядом. — Это из-за кошмара?

Он кивает, его глаза большие, влажные и настолько полные невинности, что у меня неприятно сжимается желудок. Иногда я забываю, что ему всего девятнадцать, и, хотя он ведет себя как бесчувственный робот, который ничего не чувствует, на самом деле он просто ребенок, пытающийся найти свой путь в этом испорченном мире, в котором мы живем.

— Я что-то сказал вчера вечером? — тихо спрашивает он.

— Ты сказал много вещей.

Его ужас отражается на его лице.

— Ты все время называл меня Тедди и говорил, что скучаешь по мне. Ты сказал, что Тедди — единственный, кто помогает тебе с твоими снами.

Он закрывает лицо ладонью и тихо стонет.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

— Нет, не шучу. Кто такой Тедди?

— Что? — Он опускает руку и смотрит на меня с недоумением.

— Кто, черт возьми, такой Тедди?

Он моргает, глядя на меня.

— Бывший парень? Секс-партнер?

— Нет, боже, нет. Он был…

— Кто он? — подталкиваю я его, когда он не продолжает.

— Никто. То есть, да, он был бывшим сексуальным партнером, но он никто.

Я кладу планшет на стол и встаю.

— Лжец.

Он закатывает глаза и бросает на меня взгляд, который слишком дерзкий для человека, который забрался в мою постель, назвал меня именем другого мужчины и прижался своим обнаженным телом к моему.

— Скажи мне, кто он.

— Не заставляй меня говорить, — стонет он.

— Сказать что?

— Сказать что? — повторяю я, когда он только качает головой, а его щеки покрываются румянцем.

— Тедди был моим плюшевым мишкой, — бормочет он.

Между нами воцаряется тишина.

— Ты меня разыгрываешь? — Я не могу сдержать улыбку. — Ты думал, что я твой детский плюшевый мишка, и поэтому вторгся в мою постель и спал на мне.

Он стонет и закрывает лицо руками.

— Пожалуйста, скажи, что ты преувеличиваешь, и я просто спал с тобой. То есть, рядом с тобой. — Он поднимает голову и бросает на меня отчаянный взгляд.

— Нет. — Я сажусь на край кровати. — Ты настаивал на том, чтобы спать на мне, как одеяло в форме Феликса.

Он издает драматический стон и смотрит в потолок, как будто просит божественного вмешательства или молнии, которая сразила бы его и положила конец этому разговору.

Я снова смеюсь. Это одна из самых смешных вещей, которую я когда-либо слышал.

— Конечно, я это сделал, — ворчит он.

Он замирает, затем его глаза расширяются, он подтягивает одеяло и смотрит на свои колени.

— Убей меня, — стонет он и бросает одеяло. — Просто убей меня сейчас же.

— Не паникуй, братишка. — Я похлопываю его по бедру. — Утренней эрекции нечего стыдиться. Как и того, что ты пытался потереться обо мне ранним утром.

— Нет. — Он качает головой. — Нет, ты врешь.

— Нет. — Я специально произношу это громче, чтобы его раздражать. — Это было сразу после рассвета. Это был веселый способ проснуться. Другой вид члена, чем тот, что можно найти на ферме, но все равно эффективный.

— Это все, что я сделал? — Он морщится, как будто хочет убрать это из головы заранее.

— Ты спрашиваешь, кончил ли ты на меня? — Я снова поглаживаю его ногу. — Нет. Ты не кончил.

— Слава богу, — выдыхает он.

— Ты был очень увлечен, — продолжаю я. Можно и поиздеваться над ним немного. — Не переставал стонать и издавать эти маленькие звуки, как будто ты давился моим членом.

Он сглатывает и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты помнишь это? Как ты был возбужден? Как тебе нравилось, когда мой член был в твоем рту?

Он ничего не говорит, но жар в его глазах и то, как растет бугор на простыне, говорят мне все, что мне нужно знать.

— Но знаешь, что меня разбудило? — спрашиваю я. — Опять же, молчание означает «да».

Он ничего не говорит.

— Это были не стоны и не твои сухие толчки. Это было вот это. — Я наклоняю