Пообещай мне это - Ханна Берд

— Ага, конечно. А я сейчас застрелю фазана из воображаемого ружья, — он прицеливается в птицу в двадцати футах от нас, делает губами звук выстрела, и та с шумом взлетает. — Видишь? Мы оба отлично врём.

— Я не вру, — рычу я. — Я серьёзен, Подж.

— Ладно. Допустим, ты получаешь ответы. И что дальше? — он разворачивается ко мне, сжимая обёртку. — Зачем они тебе? Хочешь простить её? Себя? А потом просто отпустишь?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки слишком сильно, чувствую вкус крови. Говорю себе, что отвечу, когда боль утихнет, но на самом деле просто тяну время — ответа у меня нет.

Что я вообще собираюсь делать с этими ответами, если найду их?

На самом деле я просто хочу свободы. Свободы от боли, которую не думал, что всё ещё ношу. Свободы от злости. От чувства, что меня отвергли.

Я хочу больше не хотеть Лео.

Но всё равно хочу. Это в том, как мои руки тянутся к ней, как хочется обнять, утешить, несмотря на всё, что она со мной сделала.

Такова уж Лео. Когда она рядом — всё вокруг ярче. Мир будто в красках. Каждый заурядный день — приключение, любая остановка у дороги — шедевр.

Но когда её нет, мир рушится. Розовые очки спадают. Я хочу снова видеть в цвете — и не хочу, чтобы для этого мне была нужна она.

— Я хочу понять, наконец, чтобы закрыть эту главу, — сказал я, чувствуя, как предательски дрожит голос. Надеюсь, Подриг спишет это на холод. — А потом хочу отпустить её.

Он кивает, но ничего не говорит. Мы снова принимаемся наблюдать за птицами.

— Где же самая красивая девочка на всём свете? — окликаю я, и мой голос эхом разносится по коридору гостиницы. Стою в прихожей, стараясь не занести грязь с ботинок на начищенные до блеска полы мамы. Наклоняю голову и впервые за долгое время действительно замечаю, как здесь чисто. Ни пылинки на старых фотографиях, ни царапины на стенах. Никогда гостиница не выглядела такой безупречной.

Похоже, новая горничная и правда оказалась находкой.

Тень вины мелькает внутри. Когда с Лео будет покончено, она вернётся в Америку, а маме снова придётся справляться одной. Добавляю пункт «найти постоянную помощницу» в мысленный список дел, чтобы мать не лишила меня наследства за то, что я лишил её работницы.

— Тут, папочка! — крикнула Ниам из сада, возвращая меня в реальность.

Я иду на голос — через кухню, киваю маме, которая загружает бельё в стиральную машину, и выхожу на задний двор. Вечерний воздух после дождя свежий и прохладный, и Ниам пользуется редкой передышкой, чтобы носиться по траве, гоняясь за какой-то потрёпанной кошкой с котятами.

— Папа! — вопит она, заметив меня. Бросает кошку (та, кажется, облегчённо вздыхает) и мчится навстречу. Прыгает в мои руки, и я подхватываю её, кружу, крепко прижимая к себе. Её визги радости пронзают мне уши — и это лучший звук на свете.

— Я скучал, — сказал я, отстраняясь, чтобы взглянуть на её лицо. — Ты что, опять подросла? Я же просил — никаких сантиметров без моего разрешения!

— Я не подросла, — смеётся она. — Зато ела пудинг!

— Это вообще-то был секрет! — возмущается мама, появляясь в дверях с притворной строгостью.

— Упс! — Ниам смешно вытягивает губы на «п», щёки у неё порозовели от бега — как у фарфоровой куколки. И я в который раз думаю: как вообще из меня могло получиться это чудо?

— Ах, значит, вы с бабушкой теперь тайны от меня держите? — щекочу ей бок, вызывая очередной приступ смеха. — Что ещё успели натворить, пока я был в отъезде?

— Мы собирали пазлы, и бабушка дала мне примерить платья из шкафа, которые пахнут землёй…

— Ну уж нет! — перебивает мама, пытаясь сделать вид, что возмущена, но уголки губ всё равно подрагивают.

— …а ещё Леона зажималась с Колином в пабе!

Мы с мамой в унисон закашливаемся. Даже кошка замирает у каменной ограды, будто проверяя, правильно ли расслышала.

Я первым прихожу в себя, ставлю Ниам на землю и приседаю к ней. — Что она сделала, говоришь?

Ниам бросает быстрый взгляд на маму — ищет подтверждения.

— Бабушка сказала, что это значит, они пойдут на свидание! — отвечает она, чуть нахмурившись.

Чувство предательства накатывает неожиданно. Глупо — ведь Лео не моя. Уже давным-давно не моя. Но сердце, похоже, этого не помнит — оно бьётся как бешеное.

— Каллум, я не то имела в виду. Это была шутка, она просто… не так поняла...

— Всё в порядке, — отрезал я. Край зрения начинает мутнеть — то ли от злости, то ли от подступающих слёз. Неважно. Главное — выбраться отсюда, пока никто не понял, что именно со мной происходит. Даже я сам.

Мама морщит лоб, сжимает полотенце у бедра. — Ниам, иди, солнышко, умойся.

Дочь вопросительно смотрит на меня. Я киваю, и она послушно уносится в дом.

Как только её шаги замирают, мама начинает допрос:

— Знаешь, для человека, который утверждает, что не заинтересован, ты выглядишь чересчур… заинтересованным.

Я опускаю взгляд на руки — трясутся, чёрт бы их побрал.

— Я же сказал, всё нормально. Пусть встречается с кем хочет. Это не моё дело.

— Она не встречается с Колином, — фыркает мама.

— Да какая разница, — я пожимаю плечами и изображаю беззаботность. — Слушай, я совсем забыл, что нужно заехать в магазин. Кое-что закончилось… вещи всякие. Не могла бы ты посидеть с Ниам подольше?

Она складывает руки на груди.

— Конечно, езжай. Проветри голову. Разбери тот хаос, что у тебя внутри. Потому что он там есть.

Я тяжело выдыхаю. Конечно, знает. Родители всегда знают.

— Спасибо, мам.

Только собираюсь пройти мимо, как по плитке кухни снова застучали быстрые шаги. — Я чистая, папа! — радостно сообщает Ниам.

— Вижу, — ответил я, стараясь улыбнуться, но выходит натянуто. Она щурится — даже в её возрасте она улавливает фальшь.

Я должен оставаться для неё опорой. Ещё один вдох. Медленный выдох. Доберусь до машины — и там уже можно развалиться.

— Слушай, крошка, я забыл кое-что купить. Побудешь пока с бабушкой, ладно?

— А можно ещё пудинга? — озорно спрашивает она.

Позади раздаётся мамин смешок, а я отвечаю: — Конечно можно.

— Слышала, бабушка?! — визжит она и мчится обратно, позабыв обо мне и моём странном настроении.

Я выхожу в коридор, почти бегом, жажду вдохнуть холодный воздух — пусть ударит в лицо и остудит всё внутри.

Что бы там ни