Бывший муж. Чужая кровь - Лила Каттен

– Добрый день. Спасибо, что пришли. Давайте руку, – она взяла синюю ленту и потянулась ко мне.

– Здравствуйте. Это обязательно?

– Этот год мы поддерживаем борьбу против насилия над детьми. Сбор средств для неблагополучных и многодетных семей. Питание, игрушки, одежда, любая помощь пригодится. Синяя лента – символ, – она подняла ее до уровня моих глаз, и я заметил на ее запястье такую же, как и на других взрослых.

– Вот как. Хорошо, давайте.

Пока она завязывала ее, я вспомнил ленту на руке той женщины с фотографий.

– Скажите, а в прошлом году тоже была какая-то тема праздника?

– Конечно. Каждый год мы ведем борьбу вместе со всем миром, несмотря на то что мы указываем, что это игры для многодетных семей. В прошлом мы надевали оранжевые ленты и фиолетовые – борьба против насилия над женщинами и борьба против домашнего насилия. Средства шли для поддержки женщин, прошедших подобное. Все отчеты имеются на сайте. Просто перейдите по…

– Я не для отчета. Просто стало интересно. Значит, мой чек не потеряется в кармане самого «нуждающегося»?

– Ни в коем случае. Да и не собираем мы прямо очень много. Но кое-что – уже что-то.

Вырвав подписанный чек из книжки, я складываю его вдвое и опускаю в короб.

– Спасибо.

– И вам.

Оставаться у сцены мне не хотелось. Позади толпы располагались лавочки. Кто-то принес покрывала и сидел на них с детьми. Народу было очень много. Как мне показалось, даже больше, чем на фотографиях прошлого года. Но мои глаза были прикованы к женщинам, пока я искал место, где бы смог спрятаться ненадолго и просто понаблюдать со стороны.

Засмотревшись по сторонам, ощущаю удар в ноги и останавливаюсь.

Передо мной стоит девочка и потирает лоб. У нее темно-русые распущенные волосы, выразительные серые глаза и белоснежное платье.

– Ой, простите, дяденька. Я просто бежала и не заметила вас.

– Все в порядке.

Улыбаюсь ей, и она тут же проносится мимо меня. Но я разворачиваюсь и наблюдаю, в какую сторону она помчит. Девочка огибает толпу, вклиниваясь, казалось бы, в паровоз детей, бегущих в одном направлении, но затем отделяется и мчит к девушке в длинном голубом платье.

Она стоит боком и, прикрыв ладонью рот, явно улыбается. И этот профиль.

«Господи, пусть мне это не кажется. Пусть не будет игрой воображения», – молю мысленно.

Девочка окликает девушку, и та разворачивается. Волосы такого же цвета, как у малышки, разлетаются от резкого поворота головы, и я словно умираю, а затем возрождаюсь в этот момент снова, видя мою Василису.

Она пошатывается, когда девочка ударяется в ее ноги с разбега, но на ее губах расцветает улыбка, а на щеках образуются маленькие ямочки, которые я так любил целовать.

Это она! Это… она. Целых шесть лет, и я снова вижу ее, потому что искал и нашел.

Завороженный, выбитый из колеи, я наблюдаю, как моя прекрасная жена, женщина, которую я люблю и, не теряя надежды, искал долгие годы, наклоняется и целует маленькую девочку в макушку под громкое: «Мамочка!»

Этой женщине давно не двадцать пять. Ей уже тридцать. Она такая же стройная, как прежде, но ее изгибы стали мягче, чем могла себе позволить модель. Ее лицо, красивое и светлое, абсолютно лишенное макияжа, делает ее почти юной. Волосы просто распущены, и они длиннее, чем Василиса привыкла иметь. Ее платье не открывает ни одного лишнего сантиметра тела.

Я смотрю не на модель, которая блистала на страницах модных журналов. Я смотрю на взрослую женщину и мать в одном лице. И вот в чем парадокс – сейчас она гораздо блистательней, чем во вспышках камер.

Ее дочь срывается снова на бег и уносится прочь куда-то к другим детям. Анна Павловна начинает что-то говорить, но Василиса, кивая ей в ответ, не сводит глаз с дочери. И когда она почти доходит взглядом до меня, я по странной инерции отворачиваюсь и начинаю идти в другую сторону.

Мне нужно время.

Да, я думал, что найду ее и сразу же задам вопросы, ожидая скорых ответов. Но на деле я не могу дышать. Мне просто больно сделать глубокий вдох, а голова кружится от эмоций, которые я не могу сдерживать. И потому я ухожу подальше.

Девочка проносится мимо меня, на этот раз не сталкиваясь со мной, но я все равно вглядываюсь в черты ее лица.

Моя ли это малышка?

Что если да? Тогда к моим вопросам добавится еще один – почему она не сказала мне о ней?

Путаница в голове становится словно сжатая в кулак сладкая вата. Я теперь даже не понимаю, что вообще делать.

Уйдя на самую окраину площади парка, я сажусь на лавочку и, склонившись над коленями, ощущаю боль в груди. Словно там что-то защемило. Возможно, сердце, которое сходит с ума. А может быть, поверить в существование души? Что если это она там внутри сейчас надрывается, чтобы я не сошел с ума?

Я вытаскиваю телефон и в самом странном порыве набираю друга. Он не отвечает сразу. Но когда я слышу, что он поднял трубку, мое дыхание превращается в хрип.

– Елисей? Дружище, ты в норме? Помехи какие-то, я ни черта не слышу, кроме музыки и…

– Я не могу дышать, Свят, – признаюсь ему и чувствую, как глаза начинает беспощадно покалывать.

– В смысле? У тебя приступ какой-то? Ты где? Мне вызвать скорую? Я вообще могу вызвать ее, находясь далеко?

– Не нужно, я просто… Господи, я только что… Я видел ее, Свят. Я ее нашел.

И эти слова выдирают из меня все проклятые эмоции, которые я так долго сдерживал. Отчаяние, ложь, которую слышал раз за разом, боль, беспомощность и вера. Все как на ладони и множится в ускоренном режиме. Эмоции, с которыми я не знаю, что делать.

– Святое дерьмо, – ругается друг и замолкает, словно сам пытается переварить мое признание.

– Я не знаю, что делать. Просто не знаю, – признаюсь ему.

– Слушай, ты бы сейчас в себя пришел. Может, тебе капли какие-то выпить, чтобы успокоиться? Ты хрипишь так, словно у тебя легкие наполнены водой.

– У нее дочь, Святослав, – продолжаю я, не обращая внимания на слова друга и его беспокойство. – Она… большая. В смысле не малышка, а лет пяти. Громко смеется. И кричит «Мамочка» на весь парк.

– Твою ж… Елисей, ты меня