Таро на троих - Анна Есина

— А это так, массовка. Я сам их вижу второй раз в жизни.

— Знаете, — вдруг произнёс Зар, поднимая бокал, — каждое оружие имеет свою историю. Как и каждый человек. Иногда нужно лишь внимательно присмотреться, чтобы увидеть за внешней оболочкой истинную суть.

В этот момент я особенно остро ощутила, насколько этот дом — не просто жилище, а настоящее святилище. Здесь каждая деталь была продумана, каждый предмет имел значение. Даже воздух, казалось, пропитан духом веков — не затхлым, а благородным, как аромат старого пергамента или полированного дерева. И почувствовала себя неловко.

Странные гости, чудаковатый хозяин, присмиревший и явно заскучавший Тёмка. Все эти приборы с позолотой и деликатесные блюда. Попахивало откровенным фарсом, или мне так казалось.

Разговоры велись в основном о возвышенном: музыке, литературе, искусстве. Не понимала большей части, поэтому помалкивала.

Первым претенциозно заговорил бизнесмен Игнат, и понеслась эстетика по рельсам напускного пафоса. Он неспешно, с лёгкой полуулыбкой заметил:

— Знаете, перечитывал недавно «Войну и мир» и вновь поразился, как Толстой выстраивает параллели между движением армий и внутренними перипетиями героев. Это ведь не просто исторический роман — это своего рода космогония (во ты гонишь, мужик!) человеческой души. Не находите, что в каждом крупном произведении скрыта своя метафизика?

Зар, слегка склонив голову в мою сторону, откликнулся:

— Безусловно. И именно в этом — сила настоящей литературы. Она не рассказывает, а показывает законы бытия через частные судьбы. Я, признаться, люблю перечитывать не только романы, но и эпистолярное наследие: письма Чехова, дневники Толстого… (блин, чувак, открой для себя мир социальных сетей, к чему упиваться письмами покойников?) В них — дыхание времени, которое не уловить в учебниках.

Я, конечно, глумилась. Мне тоже не чужды возвышенные эмоции и восторг от великих произведений, но не с такими же постными лицами рассуждать о чёртовом дыхании времени!

Другая гостья, блондинка с тонким профилем и сдержанными жестами, — Кира, вроде, — добавила:

— А мне кажется, что великая литература всегда немного реставратор. Она восстанавливает утраченные смыслы, как ты, Зар, восстанавливаешь доспехи. Только её материал — слова, а не сталь.

Переключились на музыку, и стало совсем уныло.

— Я на днях слушала Третью симфонию Брамса, — возглас от пухляшки напротив, что водила пальцами по краю бокала. Гелей её звали. — Там есть момент, где скрипки ведут тему, а виолончели отвечают. Это как диалог двух эпох: одна устремлена ввысь, другая держит землю. Словно архитектура готического собора, переведённая в звук.

Игнат кивнул:

— Да, Брамс — это музыка созревших чувств (мои застряли в младенчестве, видать). Не юношеский порыв, а мудрость, которая знает цену тишине. В этом его сходство с поздним Ренессансом: внешняя сдержанность и внутренняя полнота.

Зар, чуть приподняв бровь, вставил:

— А вы не замечали, что некоторые музыкальные формы напоминают структуру доспеха? Например, фуга — это как латные пластины: каждая тема движется самостоятельно, но вместе они создают непробиваемую целостность.

И всё-то у них о сабельках да броне. Тьфу, пропащее поколение эстетов.

Гости улыбнулись, оценив неожиданную метафору. Тёма хихикнул и сдавил мою руку под столом.

Когда вечер подошёл к концу, Зар проводил нас обоих до дверей. На прощание он протянул мне небольшую коробочку.

— Это вам. Маленький сувенир из моей коллекции.

Внутри оказался миниатюрный клинок — не оружие, а скорее ювелирное изделие, с гравировкой в виде переплетающихся листьев.

— Он не острый, — улыбнулся Зар. — Но напоминает: красота может быть и без угрозы. Как этот дом. Как история. Как люди, если присмотреться.

Уже в такси, глядя на удаляющийся силуэт особняка, я поняла: этот вечер произвёл на меня странное впечатление. Я будто перенеслась в другую эпоху и познакомилась с людьми из прошлого столетия.

— Странный у тебя брат, — припечатала с уверенностью и устроила бурлящую мыслями голову у Тёмы на плече.

— Старомодный выпендрёжник. Любит пускать пыль в глаза.

Именно! «Как люди, если присмотреться», — вспомнились его последние слова, и в них засквозила какая-то потаённая суть.

Он дважды просил присмотреться. К нему?

Глава 17

Я зажгла свечи — семь тонких восковых столбиков, выстроенных полукругом на чёрной бархатной скатерти. Пламя дрогнуло, вытянулось вверх, будто прислушиваясь. В воздухе запахло ладаном и чем-то ещё — терпким, подземным.

Моя клиентка, Варвара Ильинична, устроилась напротив, и каждое её движение выдавало крайнее волнение. Она то нервно поправляла воротничок блузки с выцветшей вышивкой, то теребила массивный перстень на правой руке, то вдруг замирала, вцепившись в край стола, словно тот был единственным якорем в этой зыбкой реальности.

Ей было лет шестьдесят пять — не столько возраст, сколько прожитые тревоги состарили её лицо. Морщины вокруг глаз казались глубже обычного, а взгляд — беспокойный, бегающий — никак не мог остановиться на одном предмете. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, то и дело выбивались, и она машинально заправляла их за ухо дрожащей рукой.

Я медленно провела рукой над огнём, стараясь уловить ритм пламени, настроиться на тихий шёпот потустороннего. Очень боялась испортить всё неуместным хихиканьем — такое в процессе работы накатывало всё чаще, а первопричина всех бед — Тёма — рассиживал в данный момент на кухне, ждал возможности содрать с меня балахон и...

О, давайте-ка вернёмся к работе, многоуважаемая Азиза!

— Ну что?.. Что вы видите? — голос почтенной леди срывался на шепот.

— Духи приходят… Не все сразу. Кто-то из ваших близких хочет говорить, — произнесла я, не поднимая глаз.

Варвара Ильинична резко подалась вперёд, едва не опрокинув кресло.

— Мама?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Это мама? Скажите, что она простила меня!

Я нахмурилась. Пламя вдруг вспыхнуло ярче, словно обиженное на поспешность.

— Не торопитесь. Духи не любят суеты.

Она сглотнула, сжала кулаки, потом вдруг выпалила, не глядя на меня:

— Я всего лишь не отдала ей тот браслет перед похоронами. Он лежал в шкатулке — старинный, достался ещё от бабушки. Мама так его любила… Я думала: потом, позже верну. А теперь она мне снится каждую ночь. Смотрит и молчит. Я знаю, она злится. Я чувствую это, понимаете? Каждую ночь — один и тот же взгляд. Молчаливый. Тяжёлый.

Голос дрогнул, и она торопливо достала из кармана носовой платок, промокнула уголки глаз.

— Я даже не могу сходить на могилу и положить туда браслет. Его уже нет. Я…