Одержимый - Ава Торн

— Ты не понимаешь. — Я отстранилась, качая головой. — Огонь — я хотела этого. Если я позволю себе почувствовать это снова, если перестану быть осторожной…

— Осторожной. — Он произнес это слово, и резкость вернулась. — Ты была осторожна десять лет, и что это тебе дало? Жизнь в тени, где ты наказываешь себя за то, что хочешь большего. Твоя осмотрительность не защитила тебя, Катарина. Она лишь сделала тебя меньше.

— По крайней мере, я жива.

Его глаза искали мои.

— Я не хочу, чтобы ты выживала, я хочу, чтобы ты жила. Хочу, чтобы ты сияла так ярко, чтобы не осталось ни капли тьмы. Хочу, чтобы они все увидели тебя такой, какой вижу я — как первый рассвет, такой совершенной и прекрасной, что даже Бог не смог бы отвести взгляд.

У меня не было ответа. Он знал, что у меня нет ответа.

Выражение его лица еще больше смягчилось, и он стал в точности похож на того Генриха, которого я встретила впервые — нежный и искренний, священник, который по-настоящему заботился о душах, вверенных его попечению.

— Что, если бы тебе больше не нужно было бояться? — Его голос был тих. — Что, если бы я мог пообещать тебе, что никто больше никогда не причинит тебе боли?

Слова легли, как камни, брошенные в спокойную воду. Мне хотелось в них верить. Боже помоги мне, мне так сильно этого хотелось, что грудь ныла от этого желания. Но я знала, какую боль всегда приносят подобные желания.

— Ты не можешь этого обещать, — прошептала я. — Никто не может этого обещать.

— Ты мне не веришь? — спросил он. В его голосе слышалось ласковое раздражение, от которого, несмотря ни на что, под ребрами что-то затрепетало. — Что ж. В отличие от Всевышнего, я не требую веры без доказательств. Я могу показать тебе.

Он обнял меня за талию, притягивая к себе. И когда его дыхание скользнуло по моей шее, я возненавидела дрожь, пробежавшую по моей спине. Возненавидела то, как мое тело подалось к нему, даже когда разум кричал об опасности. То, что даже сейчас, даже зная, что что-то в корне неправильно, я все еще хотела, чтобы он был ближе. То, что я никогда не хотела, чтобы он меня отпускал.

— Завтра Епископ приказал всем явиться на мессу в собор. Там я заслужу твою веру, моя голубка.

Говоря это, его губы задели раковину моего уха, и от этого прикосновения жар разлился по телу, скапливаясь внизу живота.

— И тогда ты увидишь, что в этом мире есть и другие силы. Силы, которые на самом деле отвечают, когда их зовут.

Он отпустил меня и отступил на шаг, и лишившись его тепла, я поежилась в тусклом свете.

— До завтра, — пробормотал он и улыбнулся.

Это была улыбка Генриха. Но тени в углах комнаты, казалось, потянулись к нему, и я могла бы поклясться, что почувствовала, как они обвивают мои лодыжки.

Двери распахнулись. Внутрь ворвался свет — обычный, смертный свет — и тени исчезли.

В дверях стояла сестра Маргарета с мрачным лицом.

— Катарина, — тихо сказала она. — Вильгельма больше нет.

Я оглянулась на Генриха — теперь уже просто Генриха, священника, казавшегося таким же растерянным, как и я, — и бросилась прочь мимо сестры Маргареты без единого слова.

Но всю дорогу по коридору я чувствовала его взгляд на своей спине. Я слышала его голос в своей голове, и это звучало как куда более тяжкий грех, чем любой из тех, что я могла себе представить.

¹ Тертуллиан, «О женской одежде». Перевод 1885 г.

² Библия короля Якова, 1 Кор. 6:3

Глава 18

Катарина

Я не спала. Мои сны метались между хрупким лицом маленького Вильгельма и змеями, которые обвивались вокруг моего тела, сжимая так крепко, что я едва могла дышать. Их раздвоенные языки ласкали мою кожу, словно любовники, шепча: Больше никакой лжи, Катарина. Ты знала. Ты всегда знала.

Шепот не прекратился и тогда, когда я присоединилась к толпе, направляющейся в собор. Звонили колокола, и я чувствовала их раскаты глубоко в груди, пока искала себе место.

Я заняла свое обычное место ближе к задним рядам, в тени колонны, откуда могла наблюдать, оставаясь незамеченной. Скамьи медленно заполнялись купцами и их женами, теми, у кого было куда меньше достатка, и горсткой дворян в тонкой шерсти. Я видела прихожан нашего прихода, собравшихся, как и каждую неделю, чтобы послушать, как Генрих говорит о Божьей любви и милосердии.

Он стоял за кафедрой в своей черной сутане, небрежно положив руки на аналой. Для паствы он выглядел в точности так же, как и всегда: их кроткий священник, их пастырь в эти темные времена. Но в поразительном золотистом свете из витражей собора я видела тлеющие угли, движущиеся в глубине его темных глаз. Его голос, когда он заговорил, был тем самым голосом, который годами направлял эту паству. Его глубокий тембр резонировал под сводами нефа.

— Дети мои, — начал он. — Сегодня мы поговорим об искушении. О том, как Дьявол действует не силой, а через соблазн.

Его глаза нашли мои через переполненную церковь, и я не отвела взгляда. Я не поддамся ни на какую игру, что бы он ни затеял. Больше нет.

— Ибо Дьявол знает, — продолжил он, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, — что самое сладкое разложение приходит не от принуждения, а от капитуляции. То, что навязано силой, нужно удерживать силой. Но когда мы сами выбираем свое проклятие, когда мы умоляем о нем, Дьявол познает истинный экстаз.

Мои кулаки сжались, когда уголок его рта дернулся вверх. Теперь он насмехался надо мной, но я не…

Что-то коснулось моей лодыжки.

Я опустила глаза, но там ничего не было. Лишь тени, скопившиеся под скамьей, темные на фоне света собора.

— Вспомните, как змей искушал Еву. — Голос Генриха теперь звучал повсюду. — Не насилием или силой, а знанием. Обещанием стать чем-то… большим.

Еще одно прикосновение к лодыжке. Я вгляделась вниз, но не увидела ничего, кроме теней — обычных теней. Но затем они шевельнулись, змеевидные щупальца обвились вокруг моей икры под юбкой.

Я прикусила губу, чтобы не ахнуть.

Тени поползли выше, холодное давление на колено, затем на бедро. Мои руки вцепились в край скамьи так, что побелели костяшки. Я должна бежать,