Бертран и Лола - Анжелик Барбера

В конце августа фотограф и его проводник совершили несколько восхождений на головокружительные вершины Горного Алтая, добрались до Владивостока, пересаживаясь с самолета малой авиации на пассажирский лайнер, и провели четыре дня на Камчатке, где Бертран фотографировал устье самой крупной реки – тезки полуострова. Там же он принял решение вернуться в Якутск.

Анатолий терпеливо делал свою «работу» – перечислял названия трав, горных вершин, деревьев, ветров и ручьев. Бывший лесоруб утверждал, что знает Сибирь «от и до», и Бертран ему верил: были деревни, где Анатолий входил в некоторые дома без стука, и хозяева встречали его улыбками и ставили на стол тарелку с чашкой, как если бы посуда «от века» ждала его здесь. Анатолий был идеальным послом и квартирмейстером, он знал ответы на все вопросы, а ходил, как водил – не торопясь и глядя по сторонам.

Иногда тон его голоса менялся, или он умолкал, или вдруг говорил перед самым выходом: «Не сегодня…» – и на несколько часов замыкался в себе. Бертран уважал настроения проводника. Он понимал, что Анатолий не хочет объяснять, почему «уходит в сумрачную зону». Иногда свет гаснет, исчезает, и мы должны следовать за ним.

Сколько бы километров они ни преодолевали за день, Анатолий всегда выбирал живописную дорогу. На последней неделе взяли южнее, русский стал молчаливее, а Бертран считал дни до возвращения во Францию. Работа была закончена, и ему не терпелось напечатать фотографии. Что до возвращения к нормальной жизни…

Спроси его проводник: «Так когда же?» – получил бы ответ «не сегодня». Бертран скоро будет во Франции и географически приблизится к Лоле. Наверное, ее тело изменилось… Бертран сделался молчаливым, а потом наступил последний вечер их совместного путешествия.

Они приехали в Можу, деревеньку на пять домов из светлого дерева с резными голубыми наличниками. Ужинали у друзей Анатолия. Есть Бертран не хотел, посидел для приличия за столом, поблагодарил, извинился и вышел прогуляться, даже не взяв фотоаппарат. Завтра буду в Москве, послезавтра – в Париже. Скоро я окажусь в нескольких километрах от тебя, Лола.

Бертран сидел на берегу и смотрел на гладкую стремительную ленту речки. Воздух был небывало теплый, над водой клубилась мошкара. Бертран вспоминал не пейзажи, а лица и силуэты. Улыбки и руки. Взгляды людей, умеющих идти наперекор судьбе. В русских и африканских деревнях умеют жить вместе, там он испытал чувство истинного покоя. Подленький внутренний голос тут же спросил: «Надолго?» Все всегда запутывается, таков непреложный закон природы. Возвращение к обычной жизни на сей раз получится нелегким. То, что он держал в себе с июня, благодаря Анатолию и дороге, станет терзать его ежедневно и ежечасно. Что с этим делать? Как преградить дорогу пустоте? Подошел проводник, сел рядом, хлебнул водки из бутылки, не поморщился, долго молчал, а потом начал рассказывать.

– У меня была жена, и мы жили душа в душу. Взгляд ее глаз мог растопить ледяную глыбу. Она родила мне двух сыновей, мы ждали третьего ребенка, а время было то еще… Жестокое время. Страшное. Мы очень хотели дочку. Мара^[26] говорила: «Девочка, она как молоко». У нас был дом на краю деревни к востоку от Москвы и два гектара леса – моя гордость. Я работал до седьмого пота, чтобы купить эту «золотую» землю, по которой протекала речка. Сыновья купались летом и зимой.

Проводник сделал еще один большой глоток, вытянул ноги в сапогах и окунул их в воду, взбаламутив гладкую поверхность.

Он повернулся к фотографу и спокойным, невыразительным тоном поведал, как ровно пятнадцать лет назад подъехала большая черная машина и двое мужчин постучали в дверь.

– Они втолкнули меня в комнату и без долгих разговоров сунули под нос чемоданчик с деньгами. «Нам нужна твоя земля, твой лес, твоя река, и мы не торгуемся!» – сказали они. Я послал негодяев к такой-то матери, и тогда появились другие. Они держали за волосы моих мальчиков и тащили их за собой. Никогда не забуду черные кожаные перчатки на руках у тех скотов! Я подписал бумаги, и нам дали сутки на сборы. За ночь мы упаковали, что успели, и я загрузил машину. Марочка была на седьмом месяце, и я просил ее не волноваться, но… Она негодовала, проклинала бандитов, призывала на их голову гнев Господень. Мы ехали по шоссе М-7^[27] – тогда оно было совсем не таким, как сейчас.

Водка сделала свое дело: язык у проводника заплетался, мысли путались.

– Мне иногда кажется, что мерзавцы умеют проходить сквозь время. Коммунисты, капиталисты… Все врут одинаково. Манипулируют людьми, устраняют строптивых. Убивают. Мара подгоняла меня, твердила: «Быстрей, быстрей!» А потом вдруг крикнула: «Стой! Остановись!» – сползла с сиденья и закричала от боли.

Анатолий одним большим глотком допил водку и закончил свой рассказ.

– Я держал жену на руках до ее последнего вздоха. Дочка родилась мертвой.

Проводник встал, шатаясь побрел к воде, дошел до глубины и окунулся с головой. Бертран даже испугаться не успел – Анатолий уже вынырнул.

– Теперь ты знаешь, почему я согласился ехать с тобой. Хотел, чтобы ты запечатлел мою Россию. Нашу с Марочкой родину. Она бы со стыда сгорела, если бы увидела торговый центр, который «возвели» на нашей земле.

Бертран протянул руку, чтобы вытащить русского на берег.

– Они и речку убили…