Цветущий сад - Маргарет Пембертон

Зия сделал а большой глоток шампанского.

— Но жизнь для себя может повлиять на твое положение жены сенатора?

Нэнси усмехнулась уголками темных миндалевидных глаз:

— Могу представить, что из этого выйдет. Мне все равно. Последние семнадцать лет я делала для Джека все, что могла. Но этот год — мой.

— Из надежных источников мне известно, что у Джека очень хорошие шансы на выборах в 1936 году.

— Если только «Новый курс» Рузвельта потерпит крах, но думаю, этого не произойдет. Уверена, что он будет избран на второй срок.

— Разве твои предположения могут что-то изменить? Амбиции Джека остаются прежними.

— Пусть он продолжает свою предвыборную гонку, я не собираюсь приносить в жертву свою жизнь, помогая ему. — Нэнси задумчиво оперлась подбородком на руку. — Если бы я чувствовала, что Джек действительно может стать хорошим президентом, то, возможно, пренебрегла бы собой. Но я его жена и знаю, что он собой представляет, лучше его коллег и советников. Не думаю, что Джек сможет стать хорошим президентом. Он не обладает оригинальным мышлением, как Рузвельт. Он использует других людей — их мозги, их идеи. Он достаточно компетентен и может произвести хорошее впечатление. Но в президенты не годится. Он одаренный человек, но не думаю, что одаренности достаточно, чтобы занять место в Белом доме. Поэтому я не чувствую вины в том, что подорву его шансы. В конечном счете я настроена патриотически.

— А как Чипс? — весело спросила Зия. — Маловероятно, что он разделяет твое мнение.

— Нет, конечно. — Глаза Нэнси потемнели при воспоминании о разговоре с отцом в больничной палате. Усилием воли она заставила себя встряхнуться. — Но несмотря на то что он дорог мне, я не могу жить так, как ему хочется. Слишком долго я следовала его наставлениям.

— Хотелось бы мне встретиться с человеком, который так изменил тебя. От полного послушания до мятежа! Вероятно, это весьма примечательная личность.

— Да, он такой. Но ко всему прочему он еще и вероломный, беспринципный, бессовестный тип. — И тут Нэнси покраснела, вспомнив, кому она это говорит.

Глаза Зий заблестели.

— Дорогая Нэнси! Каждое твое слово делает его еще более неотразимым. — Она задумчиво повертела в руках хрустальный бокал. — Полагаю, твои благие намерения тверды. У меня есть новости, которые могут быть не совсем тебе приятны.

На какое-то мгновение Нэнси с ужасом подумала, что Зия догадалась, о ком идет речь.

— Среди вчерашних телеграмм была одна из Вашингтона, — сказала Зия.

Нэнси не отрываясь смотрела на нее.

— От Джека? — спросила она с недоверием.

Зия кивнула.

— Он приезжает один?

— Думаю, что да. Во всяком случае, номер заказан на одного. И еше номер для его секретарши.

Лицо Нэнси помрачнело.

— Беру назад свои слова о его умственных способностях, — сказала она со злостью. — Его нельзя назвать умным. Он непроходимый тупица и ужасный эгоист. — Нэнси резко вскочила, напугав этим Зию, и, поспешно чмокнув ее в щеку, быстро ушла. Глаза ее были полны слез ярости.

* * *

— Среди гостей отеля, — сказал Вир, элегантно опираясь об украшенные цветами перила балкона, — князь Николай Васильев, граф Запари и графиня, которой нет еще и семнадцати, король в изгнании, который кокетливо настаивает, чтобы к нему обращались как к мистеру Бленгейму, и обычная компания, что и на Парк-лейн. В общем, те же люди, те же сплетни…

— Но зато климат здесь совсем другой, — сказала Нэнси, расслабившись в шезлонге.

Он усмехнулся. После купания на его золотистых волосах блестели капельки воды.

— Ты настоящее дитя природы, не так ли? Готов спорить, что ты плавала даже в Хайяннисе.

— Каждый день, хотя в августе вода такая холодная, что ты сразу бы посинел.

— Русские не хотят купаться, — сказал Вир, кивнув в сторону эмигрантов, которые развалились в своих шезлонгах, укрывшись пледами, а их слуги в блестящих ливреях и белых перчатках стояли наготове в трех ярдах позади. — У супругов Запари разница в возрасте, наверное, лет в пятьдесят. Она еще совсем ребенок.

— Тогда она по крайней мере еще лет пять побудет графиней. Запари надоедают жены, когда их возраст переваливает за двадцать. Последней отвергнутой жене был двадцать один год.

— И что же сталось с ней потом?

— Она отправилась в Лондон и обольстила лорда Стадли, у которого еще не кончился медовый месяц. Затем бросила его, восстановив тем самым баланс в своих отношениях с мужчинами, и вышла замуж за какого-то эстрадного певца из Лос-Анджелеса.

Вир надел махровый халат на свое влажное после купания тело. У него были крепкие стройные ноги. Он закурил «Данхил», продолжая осматривать бассейн, сад и уходящую в бесконечность гладь сверкающего на солнце зеленовато-голубого водного простора.

— Здесь Костас. С ним Мадлен Манчини. Красавица, которая должна была выйти замуж за короля Зогу. Сэр Максвелл Мид и его супруга тоже здесь. С тех пор как сэр Максвелл оказался при дворе бельгийского короля, он безнадежно влюбился в королеву. — Вир усмехнулся. — Безответная страсть. А вот Бобо. Слава Богу, она без своего джазиста. Ее новый любовник очень похож на египтянина и совсем не пара ей.

— У Бобо все любовники такие.

Вир засмеялся и сел рядом с Нэнси, взяв ее руку в свои ладони.

— По-видимому, твои тоже тебе не подходят.

— У меня был любовник в единственном числе, а не во множественном.

Он посмотрел на нее, перестав смеяться, и на его лице появилось выражение, заставившее ее сердце учащенно забиться. На ней был купальный костюм, но она почувствовала себя голой. Его глаза скользнули по ее губам, затем медленно спустились ниже, к груди и ногам.

Помимо воли она почувствовала, как ее тело отозвалось на его молчаливый призыв. Вир наклонился к ней.

— Значит, пришло время завести другого, — сказал он, обнимая ее за плечи теплыми сильными руками и прижимая к себе. — Жизнь коротка, Нэнси.

Она вскрикнула, но он заглушил ее возглас долгим, крепким поцелуем. Нэнси подняла руки, а он, по-своему истолковав ее движение, тяжело и часто дыша, скользнул руками вниз, обхватив ее грудь.

Нэнси вцепилась ему в волосы, пытаясь оторвать его лицо от себя. В ее темно-лиловых глазах отражались беспомощность и отчаяние.

— Я не влюблена в тебя, Вир.

Его лицо трудно было узнать. Это была маска безудержного желания.

— Но я люблю тебя, Нэнси! Я полюбил тебя, когда мне было всего семнадцать. Я хочу тебя, как не хотел ничего на свете. Позволь мне любить тебя, Нэнси. Пожалуйста. — Он целовал ее шею.

— Я не могу, Вир, — сказала она дрожащим голосом. — Не могу, я не люблю тебя.