Всего лишь один из парней - Лия Рупер

Черт, у нее гримаса боли, как у Эла, лицом вниз.

— Я… я фигуристка. — Она смотрит вниз. Боже, она, должно быть, нервничает, потому что звучало так, будто каждое слово было борьбой.

Я ничего не могу с собой поделать… Мои глаза скользят по ее гибкому телу, вниз по этим бесконечным ногам. Ее икры подтянуты и мускулисты. Я помню, как близко подобрался к ней на льду, и отчаянно хочу снова оказаться так же близко.

Ох, Эл убил бы меня, если бы знал, что я сейчас глазею на его сестру.

Но кого это волнует? Он уехал на ночь в город со своей девушкой. Почему бы мне тоже не повеселиться?

— Почему ты так смотришь на меня? — Элис огрызается.

Я должен извиниться. Я должен извиниться и предоставить ей комнату. Я должен хотя бы штаны надеть, ради всего святого. Вместо этого я говорю правду.

— Ты действительно чертовски красива.

Бум. Эти брови взметнулись вверх, как я и предполагал. Ее тонкие губы образуют идеальное «О».

— Что…?

Я беру бокал из ее трясущейся руки и ставлю на землю.

В одно мгновение я провожу рукой по ее волосам и целую. Поцелуй это все, что у меня есть. Возможно, это спирт. Может быть, это одиночество. А может, это из-за этих чертовых глаз, но, черт возьми, я хочу ее поцеловать.

Сначала она ничего не делает. Она не целует меня в ответ, но и не отстраняется. Так что я целую ее с большей жаждой, большей настойчивостью, большим желанием.

Она отвечает как пушка, хватая меня за голову и зарываясь руками в мои волосы. Я провожу руками по ее подбородку, по ключице, по рукам и по всей длине талии. Я хочу прикоснуться к каждому дюйму ее тела, мой рот жаждет оказаться на ее губах, на ее шее, на гребне ее груди.

Я не знаю, куда деть руки — хочется прикасаться, целовать и смотреть на нее, все сразу.

Элис толкает меня в грудь, прижимая к спинке кровати, и пытается оседлать меня, но ее обтягивающее платье не позволяет ей раздвинуть колени достаточно широко.

— Черт бы побрал эту штуку, — рычит она.

Мои кулаки сжимаются и разжимаются, и я пытаюсь выровнять дыхание.

— Элис, ты такая сексуальная…

Она прижимает палец к моим губам.

— Не разговаривай.

С гортанным рычанием она поднимает платье до талии, обнажая пару черных шорт. То, как они обнимают ее тело… Они горячее, чем все, что я видел из кружева или шелка.

А потом она снова целует меня, прижимаясь своим телом к моему со страстью, которую я никогда раньше не испытывал. Ее рот голоден, даже отчаян, как будто она ждала этого тысячу лет.

И черт возьми, если бы я знал, что целовать ее будет так, я бы выбил все двери, чтобы найти ее. Я отрываюсь от ее рта и целую путь от линии подбородка к уху.

— Где ты был последние несколько месяцев, Эл?

Ее тело напрягается, как труп.

* * *

Элис

С каким Элом он разговаривает?

Он разговаривает с Элис Белл, хоккеисткой, ужасной сестрой и дочерью и самой большой идиоткой века за то, что она целовалась со своим горячим товарищем по команде, который не знает, что она притворяется мальчиком?

Или он разговаривает с Элом Беллом, правым флангом «Чикагских Соколов» под номером 44, который лидирует в команде по результативным передачам и буллитам и, о да, тайно является девушкой?

Я спрыгиваю с его точеного тела и вскакиваю на ноги. Мое дурацкое красное платье все еще цепляется за мою талию, и я торопливо стягиваю его.

Что я думаю?

Я прячу лицо в ладонях и спотыкаюсь, как будто это каким-то образом могло обратить вспять последние полчаса. Как я могла позволить себе влюбиться в Хейдена Тремблея? И не просто влюбиться в него на льду, а здесь, где я уязвима для его уловок и розыгрышей. Он хотел меня тридцать минут, а я хотела его пять месяцев.

Я такая идиотка.

— Все в порядке? — говорит он, наклоняясь вперед.

Я отскакиваю вне досягаемости.

— Не трогай меня!

— Я что-то сделал? — На его лице мелькает беспокойство, и у меня болит сердце. Ох, он выглядит таким милым, сидя там, его бровь вздернута, а волосы взлохмачены. И Боже, это так сексуально, зная, что это я все испортила.

Я должна уйти отсюда.

— Нет, я просто… — я отворачиваюсь, не в силах продолжать. Я замечаю свою — или Эла — спортивную сумку, наполовину засунутую в шкаф, и поднимаю ее через плечо.

— Я забыла, что мне нужно идти.

— Подожди, Элис!

— Тебя не должно было быть здесь, — шепчу я.

— Просто забудь, что это произошло здесь. Пожалуйста.

Я иду к двери, едва сдерживая судорожное дыхание. Я должна уйти. Для Ксандера. Для команды.

И для Хейдена. Для Хейдена больше всего.

— До свидания, Тремблей.

* * *

Тысячу раз я тыкаю пальцем в кнопку лифта, как будто это может заставить его двигаться быстрее. Когда я наконец попадаю внутрь этой проклятой штуковины, каждая стена — зеркало, и меня окружают четыре разные Элис.

Я беспорядок.

Восемь миллионов фунтов грима скатились по моему лицу, мои волосы превратились в спутанное гнездо, мое платье помято и неровно, и единственное, что выглядит на своем месте, — это сумка Эла, перекинутая через мое плечо.

Я выхожу в вестибюль и в одну из их больших общественных уборных.

Я поцеловала Хейдена. Хейден поцеловал меня!

Мысль проходит сквозь меня, как волна, и тогда я начинаю плакать. Не приятный, изящный крик, а полное уродливое рыдание. Я толкаюсь в кабинку и запираю дверь, но не могу стоять. Я падаю на пол в ванной.

Что это было? Что это значит? Почему я чувствую это каждой частью себя?

Чувство вины захлестывает меня. Ксандер никогда не простит меня, если поймет, как сильно я рисковал. А Хейден… эта мысль слишком болезненна.

Раздается тихий стук в дверь, и один из сотрудников отеля робко спрашивает, все ли со мной в порядке. Она спрашивает, в какой комнате я живу, и я плачу еще громче, потому что здесь нет места для Элис Белл.

Кто я? Какая-то девушка рыдает на полу в ванной. Это определенно не то, что делает Эл Белл, но и не то, что делает Элис. Элис никогда не плачет, особенно из-за мальчика.

Я на мгновение перестаю рыдать, говорю даме, что сейчас выйду, и думаю. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз плакал.

Мне было пять