Обычная история - Юлия Резник

Пытливо вглядываюсь в красивые карие глаза. Казалось, с приходом нового дня все изменится, но… Нет. Ни сожаления, ни стыда, ни понимания, что делать дальше. Как, впрочем, и у него. Судя по задумчивому виду.

— Жалеешь, что изменил жене?

— Не поздно ли ты об этом спрашиваешь? — подкуривает сигарету.

— Один — один, — признаю очевидное я. — Кофе будешь?

— Да. Давай. По поводу зала ты не шутила?

— Нет, — оборачиваюсь за спину.

— Тогда сегодня подойдешь со мной к Яременко. Он посмотрит твои снимки. Сориентирует по упражнениям. А я прослежу, чтобы ты их правильно выполняла.

— Окей.

— Напишу тогда, как появится минутка. Больничный когда планировала закрывать?

— Доктор сказал, что в пятницу уже можно.

— М-м-м… Отлично. А на выходные что думаешь делать?

— Дочку заберу, — пожимаю плечами. — А у тебя какие планы?

— Домой съездить, — отворачивается Таир. Киваю. Не выспрашиваю. И даже не злюсь. Нет у меня такого права. Хотя, наверное, я бы хотела повторить вчерашнюю ночь, когда полностью оклемаюсь.

— Круто. Самолетом? Или машину погонишь?

— Машиной, да.

— Осторожнее там, — ставлю перед Таиром чашку.

— Ага. Спасибо, Кать.

Дурацкий все-таки разговор. Как неродные. Хотя мы ими никогда, наверное, и не были. Так, придумали себе что-то… А теперь вроде хочется его поцеловать, но не знаешь толком, имеешь ли на это право. Вроде хочешь спошлить, чтобы разрядить обстановку, но не уверен, а стоит ли. Блин.

— Так, надо идти.

— Давай, — вяло машу рукой, провожая взглядом широкую спину. Почему-то хочется плакать… Бесит.

— Чуть не забыл.

Неужто меня поцеловать?

Вздернув бровь, наблюдаю за возвращением Валеева.

— Вот, — протягивает мне тубу мази.

— Это что?

— Кать, ну… не тупи. Помажь там.

— Серьезно? Мазь от геморроя? — хохочу. — Таи-и-и-ир!

Блин, и смешно, и опять чертовски трогательно. Вот такой он, да. Мужик, который всегда ответит за последствия собственных действий, какими бы эти самые последствия не были. Это не Реутов.

— Смешно ей, — хмыкает.

— Ну, ведь и правда, обхохочешься. Ладно, давай сюда, — хрюкаю. — Даже спрашивать не буду, откуда она взялась в твоей аптечке. Или мне надо беспокоиться?

— Что тебе надо, так это перестать нарываться.

— А то что?

— А то нарвешься, Кать.

— Боюсь-боюсь!

Закатывает глаза и уходит. С улыбкой смотрю ему вслед, чувствуя, как нахлынувшее веселье отступает под натиском возвращающейся тоски. Надо чем-то заняться, чтобы не думать. Не вспоминать… Когда кто-то рядом — это всегда легче сделать. Может, Сашке позвонить? Или выйти к озеру, вывалиться на шезлонге, подставив лицо жаркому солнцу?

Эх. Все-таки не поцеловал… Ну и ладно. Зато мазь, вон, от геморроя принес. Это же надо! Воспользоваться? Оно не настолько плохо, но и не хорошо. Так что, может, и впрямь поможет. Хм… Жесть.

Глава 19

Кэт

В пятницу меня действительно выписывают. Покончив с делами, я выезжаю за Сашкой, надеясь, что смогу забрать дочь пораньше и свято веря, что уж теперь я точно готова к встрече с ее отцом.

Впрочем, насколько жестоко я ошиблась, становится понятно, как только Реутов открывает дверь.

— Ну, привет, Кэт. Замечательно выглядишь.

Здесь нужно небрежно бросить «ты тоже» и переступить чертов порог. Но мои ноги будто врастают в пол, язык разбухает во рту, а тело охватывает неподдельная слабость. И я тупо не могу сделать ни того, ни другого.

— Кэт, ну хоть ради дочки не начинай опять, а? Проходи, давай. Выпьем чаю.

Да твою ж мать! Не начинай, да? Так просто у тебя все, Вить? Сука, так все просто…

— Какой чай? На улице плюс сорок, — хриплю я.

— Со льдом! — ухмыляется Реутов, — Не упрямься, Кэт. Сашка все равно еще не готова. Подождем.

— Баба твоя не будет против, что ты меня чаем поишь?

— Ники нет, — хмурится Реутов.

— Ну, хоть у кого-то из вашей парочки хватило совести не попадаться мне на глаза, — шепчу под нос и добавляю громче: — Сашка! Я пришла. Давай-ка, собирайся быстрей.

— Сейчас! — кричит в ответ дочь из своей комнаты.

— Дело не в совести. Она просто не хочет причинять тебе боль, — потерев бровь, возвращает нас к прерванному разговору Реутов.

— Тебя послушать — так вы просто святые люди, — хмыкаю я.

— Кэт! — вздыхает тяжело, с показным сожалением, будто с ребенком неразумным, блядь, говорит. А я даже разозлиться на него не могу. Потому что в отфильтрованном системой климат-контроля воздухе вдруг отчетливо проступает его знакомый до боли аромат, и меня опрокидывает в наше прошлое. Бьет под дых. — Присядь…

С удивлением оглядываюсь и понимаю, что, не заметив того, послушно переместилась за Рутовым в кухню. Здесь так же царит стерильная чистота. Мрамор и все оттенки бежевого. Представляю их вместе за этим огромным столом… Боль топит, разливается по венам жгучей пузырящейся кислотой. Хватаю ртом воздух, и все равно задыхаюсь. Я будто на чужеродной моему организму планете, в атмосфере которой просто нет так необходимого мне кислорода.

— Кэт… — опасливо окликает меня Реутов, ставя на стол высокий стакан. Залипаю на колышущихся в чае кубиках льда. Он говорит еще что-то, а я не слышу. Хрустальное позвякивание и шум в ушах заглушают собой все другие звуки. — Кэт!

— А?!

— Говорю, у тебя телефон звонит.

И правда. Валеев интересуется, как я добралась. Строчу в ответ, что все хорошо, желая в ответ и ему легкой дороги.

— Кто пишет? — вдруг будто между делом интересуется Реутов. Вскинув на бывшего мужа взгляд, гадаю, чем вызван его интерес.

— Любовник.

И хоть я тут же возвращаюсь к нашей переписке с Таиром, успеваю заметить, как глаза Реутова на секунду растерянно расширяются.

— Что за любовник, Кэт? Не быстро ли ты…

— А тебе какое дело, Вить? Я теперь свободная женщина, — демонстративно потягиваюсь. — С кем хочу, с тем и трахаюсь.

— Рад за тебя, — он как будто злится, щедро врачуя ревностью им же нанесенные раны, — но поскольку ты забираешь дочь, хочется понимать, с кем ей придётся общаться.

— Что-то я не припомню, чтобы твоя Ника проходила у меня фейс-контроль, — выдавливаю сочащуюся сладким ядом улыбку.

Реутову нечем крыть, он это понимает. И потому бесится — сжимая кулаки, отворачивается к холодильнику, якобы чтобы досыпать льда в стакан.

— Я все-таки надеюсь на твое благоразумие.

— Надейся. Что тебе еще остается?

Игнорируя мою иронию, Реутов проявляет чудеса дипломатии:

— Я действительно буду рад, если у тебя сложится личная жизнь, Катя.

— Правда? — притворно восхищаюсь я, хлопая, как дура, ресницами. В его замечании все прекрасно. И будущее время, и это ничуть не обнадеживающее «если».

— Тогда, наверное, я смогу перестать опасаться, что ты хакнешь мой комп. Или натворишь какой-нибудь