Не поддающийся (чувствам) - Дарья Волкова

– Речь идет о твоей матери.

– Я это понял. Но ты же женился во второй раз. Почему ей нельзя?

– Ты сейчас серьезно?! – отец уже ревет.

Я не знаю, серьезно я или нет. Но я точно знаю, что после всего, что отец сделал, он не имеет права ей указывать. Я не хочу вставать на чью-то сторону, но если придется – я на стороне матери.

– Ты хотя бы знаешь, кто он?

Еще один мрачный взгляд из-под насупленных бровей. Ну да, смешной вопрос. Начбез – и чего-то не знает? Отец встает, поводит плечам и, отходит к окну. Смотрю на его молчаливый мрачный огромный силуэт.

– Что? Он недостойный? Сомнительный? Кто этот человек?

– Дядя твоей Рены.

Сначала я фиксирую «твоей». Ну да, чья же еще, моя, конечно. Потом слегка офигеваю от своего внутреннего полного согласия с такой формулировкой. И только потом до меня доходит информация во всем объеме. Новый мужчина моей матери – дядя Рены?!

Спешно пытаюсь вспомнить досье. Там же было про дядю. Вспоминаю. Твою мать…

– Ну, про него не скажешь, что недостойный.

Отец крякает.

– Да уж никак не скажешь. Что делать – ума не приложу. И Зиля ничего слушать не хочет.

Я смотрю на отца. Уважаю, люблю, почитаю. И в то же время никак не понимаю, как можно не видеть таких очевидных вещей? Горько собственное лекарство, отец? А ведь оно не так горько, как мамино.

– Как минимум, надо познакомиться с будущим отчимом.

– Рустам!

– Ты можешь изменить ситуацию? – молчит сердито. – Позволь мне решить этот вопрос.

Пришла моя очередь спрашивать Рену: «А что, собственно, происходит?!».

***

За время моего отсутствия стадо ослов разрослось. Потому что теперь в кабинете Рены можно встретить не только Каминского. В дверях я сталкиваюсь с двумя! Двумя! Толковые парни. И редкие ослы одновременно!

Исчезают под моим взглядом, а я оборачиваюсь к Рене.

Ослов понять можно. Она еще больше похорошела? Или это я окончательно истосковался по ней? Не знаю. Но ляпаю совсем не то, что собирался сказать.

– Скучала по мне?

У нее от удивления приоткрываются губы. А у меня от увиденного все проносится перед глазами – и роза, и кружево, и собственный, только что поставленный диагноз «фетишист».

Молчит. Что, не скучала? Совсем? Не вспоминала? Реально все вычеркнула?

– Я смотрю, ты пользуешься большой популярностью, – мотаю головой на дверь.

– Тебе сказать, по какому именно проекту мы работаем вместе?

Вижу, не скучала. Слова цедит, смотрит на меня, сощурив глаза и презрительно поджав губы. А я вспоминаю, как сминал эти мягкие пухлые губы. И от того, что это была одноразовая акция и больше не повторится, меня несет. Я уже забыл, зачем сюда пришел.

Я не привык, чтобы меня так встречали, вот что!

– Не надо. Я прекрасно вижу, что это за «проект».

Это гадкий и несправедливый намек, я головой понимаю это. Но голову мне кто-то выключил внезапно. И Рена этот намек считывает.

Подлетает в кресле. И тут же замирает, дышит часто. Губы приоткрыты, грудь в вырезе рубашки поднимается и опускается. Вырез соответствует дресс-коду, но я же помню, какое там все!

Нет, не помню. Хочу рассмотреть. Хочу повторить.

Кажется, Рена тоже бросается ко мне. По крайней мере, мы оказываемся посредине ее кабинета. На там же месте, где в прошлый раз меня «уронили» на пол.

Рывком на себя. К себе плотно. В губы впиваюсь. Сладко до одури. Это стоит еще одного синяка.

Но сценарий сегодня иной. Тихий всхлип прямо мне в рот. Нежные пальцы на моей шее. Сама льнет и прижимается.

Вот и поговорили про дядю.

Как мальчик, теряю голову настолько, что забываю вообще обо всем. В том числе о том, где я. Звук открывшей, а потом тут же захлопнувшейся за спиной двери отрезвляет. Рена упирается мне ладонями в грудь, отталкивая. Но уже поздно. Нас кто-то спалил.

– Что ты себе позволяешь, Ватаев?!

А, только я позволяю, значит? А Рена в этом участия не принимала?!

– Что, со мной целоваться нельзя? Только ослам, которые крутятся вокруг тебя, можно?

– Каким еще ослам?

Тыкаю в закрытую дверь.

– Которые устроили из твоего кабинета проходной двор! Что им всем тут надо?

Мы возвращаемся к тому, с чего начали. Будто не было этого сладкого поцелуя между нами. Рена снова смотрит на меня, прищурившись и сжав губы – теперь не только пухлые, но еще и вспухшие от нашего поцелуя.

– Кто дал тебе право, Ватаев, так со мной разговаривать? И в таком меня… упрекать?!

– А что, я не прав? И все они к тебе не клеятся?!

Я дурак. Я чувствую себя дураком. Какое, оказывается, идиотское чувство – ревность!

Рена хватает сумочку, потрошит ее. А потом что-то протягивает мне на раскрытой ладони. Это монета.

– Держи. Бабушка специально для меня где-то нашла. Это медный пятак. Будешь так себя вести – пригодится.

– Знаешь, кто ты?!

– Уходи.

Как же хочется бахнуть со всей силы дверью! Но я беру себя в руки и закрываю ее тихо. В кулаке у меня медный пятак. Сейчас бы этим кулаком кому-нибудь…

***

Рыдать хочется сил нет как! Запрокидываю лицо к потолку, часто моргаю.

Откуда ты взялся на мою голову, Рустам Ватаев?! Все без тебя прекрасно было.

Ровно до того момента, как я тебя увидела. И пяти секунд не продержалась.

Как же я по тебе соскучилась… Как можно так скучать по человеку, которого ты почти не знаешь! Три поцелуя и секс не считаются. Смешно, да. Но меня тащит к нему, словно течением бурной реки.

А он… он обвиняет меня в том, что вокруг меня какие-то мужчины. Это коллеги, але! Правда, Каминский все-таки выбивается из этого образа. Он, кажется, и в самом деле за мной ухаживает. И пора бы, наверное, расставить с ним все точки над всеми буквами.

Дверь снова открывается. Я прохлопала, как стучали?

Легок на помине. Леонид Каминский.

Закрывает дверь, поворачивает защелку. Противный липкий холодок тут же облизывает меня изнутри. Мне нечего здесь бояться, нечего!

А Леонид садится напротив меня, протягивает безупречно-белый носовой платок и спрашивает тихо:

– Поругалась с Рустамом?

От этих слов мне вдруг хочется рыдать уже в