Павшая святыня - Мила Кейн

Я колебался. Я не был склонен ни с кем делиться личным, и всё же чувствовал: ей нужно от меня что-то. Уступка.

— Мою мать, — признался наконец. Лгать не хотелось. В каждом взаимодействии с этой женщиной было нечто освежающе честное. Я видел ее темные стороны, а она — мои. Я не собирался этого менять.

— Она слышала голоса ангелов? — спросила Катарина.

Я кивнул.

— В самом конце, прежде чем ее упекли в лечебницу, да и после тоже, наверное, судя по дневнику с записями ее последних дней, который мне прислали.

У Катарины перехватило дыхание.

— Она умерла?

Я кивнул и медленно провел руками вверх по ее телу.

— Она умерла, с головой, полной ангелов, в одиночестве, вдали от любившего ее мальчика, и рядом не оказалось ни одного человека, который вплел бы ей в волосы ее любимые подснежники перед погребением. Но с тобой такого не случится, маленькая бродяжка.

Она затаила дыхание.

— Не случится?

Я медленно провел ладонями по чашечкам ее потертого хлопкового топа, и соски уперлись в мои пальцы, твердые и жаждущие.

Я покачал головой.

— Нет. Я этого не позволю. Я забочусь о том, что принадлежит мне, а теперь это касается и тебя.

— Я... — Она сделала глубокий вдох, когда я настойчиво потерся костяшками пальцев о ее соски. — Я не вещь. Я никому не принадлежу, даже себе. Я... Я больше не знаю, кто я. — В глазах заблестели непролитые слезы. — Правда в том... что я никто. — Эти слова прозвучали так безнадежно.

Я скользнул руками выше по ее груди, оставив дерзкие холмики и миновав колотящееся сердце. Обхватил ее шею, хрупкую, как стебель, и взял лицо в ладони. Оно так идеально поместилось в моих руках, словно я был создан, чтобы держать ее. Вот так.

— Ты не «никто». Не для меня, — сказал я. Мой тон не оставлял места для возражений. — Для меня... ты моя... как и согласилась быть.

Телефон на столе рядом с нами зазвонил, и этот звук резко нарушил тихую близость, которую мы только что разделили.

Катарина оторвала от меня взгляд и взяла трубку.

— «Святая Обитель», — сказала быстро и отвернулась, чтобы что-то записать. — Я прослежу, чтобы доктор Блэквуд получил сообщение.

Она повесила трубку и с тоской посмотрела на аппарат.

— Почему ты не позвонишь в полицию? — Этот вопрос не давал мне покоя. Катарина утверждала, что не сумасшедшая, но ее пребывание здесь не укладывалось в голове. Почему она до сих пор не сбежала?

Девушка посмотрела на меня.

— Если эти люди заслуживают смерти, если они причиняют вред пациентам… почему ты не обратишься в полицию? Тебя ведь оставляют здесь одну, без присмотра. Будто уверены, что ты этого не сделаешь.

— В самом начале я попыталась. Но они знают, что второй раз я этого не сделаю. Не смогу.

Она произнесла это с такой уверенностью, что я сразу понял: у них есть способ держать её под контролем.

На мгновение я задумался.

— Кому они угрожают?

Катарина с шумом выдохнула, и ее плечи поникли.

— Моей матери. Они угрожают моей матери.

Ну конечно. Разве есть кто-то еще, кем человек никогда не рискнет?

— Как ее зовут? — спросил я, сам того не ожидая.

— Елена Дмитрова. — Она бросила взгляд мне за спину. — Дерьмо. Сестра Вера идет. Тебе нужно уйти. Ей не понравится, что мы разговариваем.

Она натянула футболку через голову, повернувшись спиной к двери.

Кивнув, я вышел из кабинета и столкнулся в коридоре с монахиней.

— Отец Лучиано! — воскликнула сестра Вера и застенчиво мне улыбнулась.

Но мои мысли витали в миллионе миль отсюда. Значит, мать Катарины всё еще жива? И тем не менее, она остается здесь... в аду? Почему мать ей не помогла?

— Я повсюду вас искала. Отцу Бенедикту нужно вас видеть.

Бенедикт? Интересно будет посмотреть, как он себя чувствует на следующий день после того, как его босс покончил с собой. Как минимум, занятно.

— Отлично, сестра. Я сейчас же к нему пойду.

13. Массимо

После разговора с Бенедиктом, который хотел заверить меня, что в лечебнице всё по-прежнему будет идти гладко, я вышел на улицу.

Бенедикт был на взводе и, казалось, особенно переживал, что я побегу докладывать начальству. Конечно, человек, которого я использовал, чтобы сюда попасть, был связан с теневой стороной «Святой Обители». Я мог догадаться, что меньше всего на свете добрый отец хотел, чтобы их директор струсил и урезал финансирование. Бенедикт был убежден, что я — представитель Centrium Group прибывший сюда на стажировку, а значит, буду отчитываться о происходящем в «Святой Обители».

Снаружи в воздухе кружился снег. Лечебница находилась за городом, ближе к горам. Ближайшим городом был Турин. Я мысленно поблагодарил теплую сутану, когда меня обдало морозным воздухом кладбища.

Я шагал по снегу, слыша, как под ногами хрустит лёд. Впереди мелькнула знакомая спина любимого санитара Катарины. Он заворачивал за угол здания, держа что-то в руке.

Розу?

Когда я наконец нашёл Алонсо, он был занят. Очень занят. Девушка, которую он прижимал к стене, была невысокой, даже ниже Катарины. На ней была форма медсестры, а розу, которую он нёс, теперь сжимала её рука.

Значит, Алонсо оказался ещё более жалким, чем я думал.

Как предсказуемо.

Оставив голубков в покое, я пошел обратно мимо главного входа.

Затем свернул к проходу, который вёл на небольшую поляну рядом с часовней. Именно там я впервые увидел Катарину. Дрожа от холода, почти неземная, с длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и глазами, полными тайн… Не думаю, что когда-нибудь забуду нашу первую встречу.

Моя маленькая бродяжка, подкармливающая бездомных животных. Я подошёл к миске, которую Катарина оставила для местного одичавшего кота, и постучал ею о стену. Затем достал прихваченный на кухне рулет с ветчиной, разорвал его на кусочки и бросил в миску.

Кот примчался на звук. Подбегая всё ближе, он громко замурлыкал, словно подгоняя меня поскорее выдать ему угощение.

Он с жадностью набросился на еду, а я гладил его костлявую спину. Бедняга был худым, но держался. Как только миска опустела, он принялся тереться о мои ноги.

Благодарил.

Я почесал его за ушами. С животными всё было проще, чем с людьми. Животным я мог доверять, а вот доверие к людям никогда не давалось мне легко.

Подснежники пробивались сквозь белый слой снега, который уже местами подтаял.