После - долго и счастливо - Анна Тодд

Посидев со мной несколько минут, Ной встает и потягивается.

– Пойду принесу тебе что-нибудь попить. Тебе и поесть нужно.

Мои кулачки сжимаются на его рубашке, и я качаю головой, умоляя его не оставлять меня одну.

– Если ты не поешь, тебе станет плохо, – вздыхает он, но я знаю, что на этот раз победила. Ной всегда поддавался на уговоры.

Меньше всего мне сейчас хочется есть или пить. Я хочу только одного: чтобы он уехал и никогда не возвращался.

– Наверняка твоя мама устроила Хардину разнос. – Ной пытается улыбнуться, но у него ничего не получается.

Я слышу ее крики и как что-то гремит, но отказываюсь отпустить Ноя и остаться в комнате одной. Если я останусь одна, придет он. Так он всегда и поступает: подбирается к людям, когда они слабее всего. А я была слаба с того момента, как встретила его. Я кладу голову на подушку и отключаюсь от всего: от криков матери, от низкого голоса с британским акцентом, отвечающего на ее вопли, и даже от успокаивающего шепота Ноя.

Закрываю глаза и плыву между кошмарами и реальностью, пытаясь решить, что хуже.

Когда я снова просыпаюсь, яркие солнечные лучи пробиваются сквозь тонкие занавески на окнах. В голове пульсирует, во рту пересохло, я в комнате одна. На полу лежат теннисные кроссовки Ноя, и после секунды безмятежного замешательства вес последних двадцати часов обрушивается на меня, выбивая весь воздух из груди. Я прячу лицо в ладонях.

Он был здесь. Он был здесь, но Ной и мама помогли…

– Тесса, – прерывает мои мысли его голос.

Мне хочется притвориться, что он мне только привиделся, но, разумеется, это не так. Я чувствую его присутствие, но не поднимаю взгляда, когда слышу, как он входит в комнату.

«Почему он здесь? Почему он думает, что может выкинуть меня, как ненужную вещь, а потом поманить обратно, когда ему вздумается?»

Этого больше не будет. Я уже потеряла и его, и отца и не хочу снова переживать потери.

– Убирайся, – говорю я.

Солнце исчезает, прячась за облаками. Даже солнце не хочет быть рядом с ним.

Чувствуя, как прогибается под его весом кровать, я пытаюсь сохранять самообладание и скрыть охватившую меня дрожь.

– Попей воды.

Моей руки касается холодный стакан, но я его отталкиваю и даже не вздрагиваю, когда слышу, как он падает на пол.

– Тесса, посмотри на меня. – Я чувствую на себе его ледяные, чужие руки и отстраняюсь.

Я одинаково сильно хочу как остаться на месте, так и забраться к нему на колени и позволить ему успокоить меня. Но я этого не сделаю. Никогда. Даже учитывая, что с головой у меня сейчас не все в порядке, я знаю, что никогда не позволю ему быть со мной снова. Не могу и не хочу.

– Возьми. – Хардин подает мне другой стакан воды с тумбочки, не такой холодный.

Машинально я его принимаю. Не знаю почему, но имя Хардина эхом отдается у меня в голове. Я не хотела слышать это имя, только не в моей собственной голове – единственном месте, где я могу от него спрятаться.

– Ты должна попить воды, – мягко требует он.

Я молча подношу стакан к губам. У меня нет сил отказаться из принципа: очень хочется пить. Не отрывая глаз от стены, я за несколько секунд опустошаю целый стакан.

– Знаю, ты сердишься на меня, но я просто хочу быть рядом, – лжет он.

Все его слова – ложь, так всегда было и так всегда будет. Я сижу тихо, только короткий смешок вырывается в ответ на его заявление.

– То, как ты вела себя прошлой ночью, когда увидела меня… – начинает он. Я чувствую на себе его взгляд, но продолжаю смотреть на стену. – То, как ты кричала… Тесса, я никогда не чувствовал такой боли…

– Хватит, – не выдерживаю я. Мой голос не похож на мой собственный, и я невольно спрашиваю себя, наяву ли все это или я сплю и вижу очередной кошмар.

– Я просто хочу убедиться, что ты меня не боишься. Ведь не боишься?

– Дело не в тебе, – выговариваю я.

И это правда, абсолютная правда. Он пытался перевести внимание на себя, на свою боль, но это все из-за смерти отца и из-за того, что больше боли мое сердце принять не в состоянии.

– Черт, – вздыхает он, и я уверена, что в этот момент он проводит рукой по волосам. – Знаю, что не во мне. Я не это имел в виду. Я волнуюсь за тебя.

Я закрываю глаза и слышу вдалеке гром.

«Он волнуется за меня?»

Если он так волновался, может, не стоило отправлять меня одну обратно в Америку? Почему со мной ничего не случилось по дороге? Тогда ему, а не мне пришлось бы переживать эту потерю.

Хотя, наверное, ему было бы все равно. Он был бы слишком занят очередным косяком. Он бы даже не заметил.

– Ты сама не своя, детка.

Я начинаю дрожать от того, как он меня назвал.

– Тебе нужно поговорить об этом – обо всем, что связано с твоим отцом. Тебе станет легче. – Он говорит слишком громко. По старой крыше барабанит дождь. Я хочу, чтобы буря ворвалась внутрь и унесла меня подальше отсюда.

Кто этот человек рядом? Я совершенно уверена, что не знаю его, а он не знает, о чем говорит. Мне нужно поговорить об отце? Кто он вообще такой, чтобы сидеть здесь и делать вид, будто ему есть до меня дело, будто он хочет помочь? Мне не нужна помощь. Мне нужна тишина.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

– Нет, не хочешь. Ты просто злишься на меня, потому что я облажался и вел себя как урод.

Боли, которую я должна бы испытывать, нет. Я совсем ничего не чувствую, даже когда в памяти всплывают картины его руки на моем бедре, пока мы едем в машине, его губ, мягко скользящих по моим, моих пальцев в его густых волосах. Ничего.

Я ничего не чувствую, даже когда приятные воспоминания сменяются другими: его кулак врезается в гипсокартонную стену, та девица в его футболке. Он переспал с ней всего несколько дней назад.

Ничего. Я ничего не чувствую, и это так приятно наконец ничего не чувствовать, наконец обрести контроль над эмоциями. Уставившись в стену, я понимаю, что мне необязательно чувствовать то, чего я не хочу. Необязательно помнить то, чего я не хочу. Можно все забыть и больше не позволять воспоминаниям преследовать меня.

– Нет.

Я не произношу больше ни слова, и он снова пытается дотронуться до меня. Я не двигаюсь. Кусаю щеку, хочется закричать, но я не собираюсь потакать его желаниям. Спокойствие, охватывающее меня при прикосновении его пальцев, сразу после того, как я решила ничего не чувствовать, только подтверждает, насколько я слаба.