Всё начинается со лжи - Елена Лабрус

А нашей Матрёшке в июне…

Как первоклассник, я принялся загибать пальцы, потому что в уме посчитать никак не мог: октябрь, ноябрь, декабрь… Июнь — девятый. Девятый, мать твою! Девятый! А мы в Сочи пробыли почти весь сентябрь. Двадцать один день.

— Павел Викторович, с вами всё хорошо? — вывел меня из оцепенения голос Ксении.

— Нет, — я резко выдохнул. Отвалился к спинке стула. Схватился за голову. — То есть, да. Со мной всё хорошо.

Закрыл руками глаза.

Твою же мать! Она — моя! Моя дочь! Матрёшка!

И всё остальное вдруг стало выстраиваться, складываться в цельную картину той головоломки, которую я, наконец, сложил.

Так что на счёт отца Матрёшки? — Я его люблю. Очень…

До сих пор? — Всегда…

Это же она про меня, чёрт побери. Про меня!

Паш, у тебя в школе по математике какие были оценки?..

Я поступила с ним плохо… Солгала…

Мы опоздали на четыре года… Я — не опоздала…

— У тебя есть что-нибудь выпить? — я резко сел и открыл глаза.

— Я не знаю, если только… — обернулась Ксения.

— Сиди. Я сам возьму, — встал.

Я так часто бывал в этой квартире, что бар нашёл бы и с закрытыми глазами и во сне и даже в шоке, в котором сейчас пребывал.

Моя дочь!  

Лёд затрещал в стакане, когда я плеснул на него виски.

И напиток приятно обжёг желудок, когда проглотил его одним глотком.

— Простите, Павел Викторович, — кашлянула позади Ксения. — Не уверена, что вы меня поняли.

— Пашутин болен. Юлька не беременна. — Матрёшка моя дочь. — Что тут не понять?

— А я? Вы мне…

— А ты хочешь денег, — налил я ещё на два пальца. И посмотрел на неё с презрением. — Нет, я тебе ничем не могу помочь, девочка. Совесть прививать не умею. Порядочностью не награжу.

— Он меня насиловал. Насиловал! — вцепилась она в край стола.

— Ну, если ты перед ним устраивала такие же пируэты с голой задницей как передо мной, то я не удивлён.

Я осушил второй стакан.

— Меня Юлия Владимировна заставила! — выкрикнула Ксения. — Тогда, с вами!

— М-м-м, — понимающе качнул я головой.

— Клянусь! — умоляюще смотрела она на меня мокрыми от слёз глазами.

— Верю, — я равнодушно пожал плечами. — К счастью, меня всё это больше не касается. Но могу дать один совет. Ценный. И бесплатный.

Она вытерла слёзы, что текли по щекам.

— Иди сразу к Пашутину, а не к Юльке. Плачь, вот как сейчас. Валяйся в ногах. Клянись в любви до гроба. В самой бескорыстной и преданной любви. Постарайся, чтобы он поверил. Ты сможешь, я верю. Скрась последние дни жизни старику. Это твой единственный шанс — если он признает ребёнка добровольно. И единственный шанс выжить у твоего малыша — если его защитит родной отец. Пока он у него ещё есть. Иди, иди! Прямо сейчас. Не теряй время. На, — достал я из кармана все купюры, что там были, кинул на стол, — возьми такси.

— А вы?

— А что я? — обернулся я уже в дверях. — Я же сказал: меня всё это больше не касается. У меня своя жизнь. И своя семья.

Ветер подхватил полы лёгкого пальто, когда я вышел в ночь. Но я не заметил холода, только увидел мерцание тысяч звёзд, когда поднял голову к небу.

— Спасибо! — прошептал я.

И улыбнулся.

Моя семья.