Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

— Вероника, смотри внимательно! Узнаёшь кого-нибудь? — Назар разворачивает меня в сторону экрана.

Его пальцы тёплые, уверенные, держат мою ладонь за запястье и не отпускают, пока я не вижу кадры: дети бегают, воспитательницы стоят, разговаривают.

Приближается мужчина, Надя бежит ему навстречу, смеётся.

Ладони сжимаются, сердце как молот. Мужчина подхватывает дочь на руки, что-то ей говорит. Надя кивает. А у меня внутри разрывается снаряд и разносит внутренности на куски: я знаю этого человека.

Камера фиксирует его профиль, силуэт, походку — Астахов.

Грёбаный Лёня Астахов, «друг семьи», влюблённые в меня приколист-сисадмин.

Тот, кто утыкал мою квартиру камерами и наблюдал каждый вечер бесплатный стриптиз.

Отморозок без стыда и совести. Псих, что так искусно притворялся нормальным.

И моя дочь уходит с чужим человеком…

— Это Астахов… — шепчу бескровными губами и едва двигаю онемевшим языком.

— Кто? — наклоняется ко мне Прокудин, заглядывая в глаза и словно не веря тому, что услышал.

— Лёня. Астахов. Это он увёл Надю…

Назар дёргается как от удара током. Вжимаю голову в плечи, словно боюсь, что он меня ударит.

Это ведь я познакомила Астахова с дочерью, дала возможность им сблизиться, стать друзьями…

Это я во всём виновата…

На секунду воцаряется тишина. А потом Назар взрывается.

— Чёрт! — он отшвыривает стул, удар ногой по стене, звук глухой, тяжёлый, как его дыхание. — Ублюдок… Когда мы его найдём, сам оторву башку. Вот этими голыми руками!

Он вытягивает ладони вперёд и трясёт или перед моим лицом.

Слова железными обручами сжимают мне голову.

Боль в виске становится невыносимой. Я осторожно прикладываю к коже холодные пальцы, но мигрень как реакция на стресс уже взяла меня в свои тиски.

Когда мы выходим из здания детского сада, подъезжает отец.

Люди в форме следуют с ним рядом, кинолог ведёт собаку на натянутом поводке. Нос овчарки погружён в землю, шерсть блестит.

Возле ворот собирается толпа, новость разлетелась молниеносно. Родители детей, тревожные лица с телефонами, страх, который переплавляется в единый нерв города на этот вечер.

Назар оборачивается ко мне. Его лицо — без маски, открытое: усталость, решимость, некая грубая человечность.

Он берёт меня под руку, как будто боясь, что я опять провалюсь в пучину паники.

— Пойдём, — говорит он, — сейчас ещё раз придётся пересмотреть камеры. Полиция должна зафиксировать и изъять запись.

Киваю, и в этот момент понимаю — моё прежнее «я», которое металось между отталкиванием и зовом, разрывалось, как старая ткань, сдалось под натиском обстоятельств.

Я хотела Прокудина и проклинала его. Боялась и надеялась.

Но сейчас, когда Надя в руках Астахова и каждая секунда мерцает как нож, эти игры не имеют значения.

Смысла имеет только одно: вернуть дочь домой.

Отец останавливается, жмёт руку Назару, на меня не смотрит. Знакомит Прокудина с полицейскими. Они тихо переговариваются, оперативник что-то говорит кинологу, тот уходит с собакой в машину. Сегодня помощь умного пса не понадобится.

Мы возвращаемся к мониторам.

Я вижу всё снова. Дети. Милена уходит. Пожилая воспитательница стоит в стороне.

От ворот идёт мужчина в тёмных широких брюках, куртке и толстовке с накинутым на голову капюшоном.

Движения уверенные. Он даже не смотрит по сторонам.

Просто открывает калитку, проходит, Надя бежит к нему — я вижу, как она смеётся, машет руками.

Всё внутри меня рушится.

Нет ни единого сомнения, кто это. Такой знакомый лёгкий наклон головы, привычка держать левую руку в кармане.

Мужчина в форме обращается ко мне:

— Вероника Андреевна, вы узнаёте этого человека?

— Да, это Лёня, — выдыхаю, и голос рвётся, становится сиплым. — Это Астахов. Он забрал Надю…

Назар больше не психует, только сжимает челюсти и кулаки.

Слышу скрип зубов и вижу, как желваки на лице Прокудина ходят натянутыми струнами.

Отец поворачивается ко мне:

— Ты знаешь, где он живёт?

Я качаю головой, пытаюсь собраться, но слова слипаются.

— Нет. Не была у него ни разу. Кажется, где-то в Люблино.

И уже Назару:

— Надо Нине позвонить, она посмотрит в личном деле.

— Нина уже ушла, — хрипло бросает Прокудин, доставая телефон и всё-таки нажимая вызов. — Быстрее будет пробить по базе.

Полицейские переглядываются. Один — молодой, с аккуратной бородкой — кивает, открывает ноутбук и быстро начинает стучать по клавиатуре. Через пару минут экран вспыхивает новой строкой.

— Есть, — произносит он. — Астахов Леонид Николаевич, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения. Прописан: Москва, проспект 40 лет Октября, дом тридцать четыре, квартира двести двенадцать.

Сердце бьётся гулко. Каждое слово как шаг ближе к пропасти.

Дальше всё происходит быстро.

Оперативники садятся в служебную машину, мигалка загорается синим бликом, бьёт в глаза.

Мы с Назаром следуем сзади на его Туареге: он за рулём, я рядом.

За нами едет папа на своей машине.

Город скользит в окне, огни размазаны дождём, дворы превращаются в зеркала.

Никто не говорит. Только звук мотора и рёв мигалки. Полицейская машина расчищает нам путь, как ледокол в океане. И мы мчимся, превышая скорость, но кого это волнует сейчас?..

Я прикусываю губу до крови. Истерика так близко, что я едва удерживаюсь, чтобы не разрыдаться снова. Ужас плотной завесой стоит перед глазами, и кажется, что ты мчимся за машиной реанимации, в которой умирает наша дочь…

— Назар… — шепчу.

Он кидает на меня короткий взгляд, сжимает руль так, что суставы белеют.

— Не сейчас, Ника. Мы найдём её.

Но в этих словах нет привычного хладнокровия.

В них страх.

Настоящий, человеческий, такой же, как во мне…

Глава 27

Вероника

Мы останавливаемся у серого девятиэтажного дома. Старый фонд, облупленные стены, на первом этаже магазин «Продукты» и мигающая вывеска.

Я никогда здесь не была. Астахов не приглашал к себе в гости. Он создавал образ успешного, хорошо зарабатывающего парня. Не думала, что живёт в таком месте...

Двор полутёмный, тусклые лампы фонарей, запах сырости и дешёвых сигарет.

Полицейские выходят первыми. Один встаёт около машины, двое уходят к подъезду.

Тот, что остался кивает Назару:

— Подождите здесь. Если увидим свет или движение — сразу сообщим.

И отправляется следом за сотрудниками.

Мы остаёмся. Я грызу ногти — привычка, которую уже бросила, но сейчас не могу остановиться. Пальцы дрожат.

Подходит отец и закуривает. Начинает громко и надрывно кашлять.

— Папа! — резко шиплю. — Ты же бросил!

Он щурится, делает короткую затяжку, выпускает дым в вечернее московское небо.

— Бросишь тут с вами, — бурчит раздражённо. — Лучше покурю, чем инфаркт заработаю.

Оборачиваюсь к Назару.

Он молчит, но лицо похоже на камень. Неподвижная маска сковала мышцы,