Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

Видно, как под кожей двигаются желваки. Скулы заострились так, что можно порезаться.

Прокудин весь напряжён. Готов сорваться и бежать вперёд, как только услышит сигнал.

Время течёт вязко.

Я не чувствую ни рук, ни ног, только стук сердца и какой-то холодный зуд в груди.

И вдруг дверь подъезда открывается — полицейские возвращаются.

Лица мрачные, злые, смотрят себе под ноги. Я уже знаю ответ ещё до того, как он прозвучал.

— В квартире никого, — говорит старший. — Соседи утверждают, что с утра никого не видели. Движения за дверью нет.

Начинаю задыхаться, будто мне накинули удавку на шею и перекрыли кислород.

— Что теперь?

— Теперь — в отдел, — отвечает оперативник. — попробуем отследить его машину по камерам. Посмотрим, куда поехал от детского сада. Если повезёт — найдём конечную точку.

Он достаёт блокнот, протягивает ручку:

— Родители, вы должны написать заявление о пропаже ребёнка. Мы уже нарушили порядок, начали работать без него — только из уважения к Андрею Семёновичу.

Отец кивает коротко и жёстко. Сминает сигарету, выбрасывает в ближайшую урну.

— Понимаю. Спасибо, что не тянули.

Я стою, словно внутри меня всё обрушилось. Слова звучат глухо, будто сквозь воду.

— Дай свой паспорт, — просит Назар.

Своей рукой пишет заявление, я лишь отрешённо наблюдаю за буквами, что он выводит.

Пропажа ребёнка.

Эти два слова корёжат всё внутри, как весенняя вода ломает на куски старый зимний лёд.

Руки сами тянутся к сердцу, будто можно удержать боль, прижать её ладонями, чтобы не вытекла.

Подписываю бумагу. Оперативник проверяет текст, сверяет данные моего паспорта.

Назар обнимает меня за плечи. Тяжёлая, горячая ладонь согревает теплом.

Я прижимаюсь щекой к его рукаву и впервые за весь этот кошмарный вечер выдыхаю.

Мы садимся в машину, чтобы ехать домой. Полицейские сказали, что позвонят нам, если что-то станет известно.

Сижу на сиденье и обнимаю себя за плечи. Мне никогда не было так страшно, как сейчас.

Ужас пронизывает каждую мою клетку, кровь леденеет и застывает в сосудах, останавливая своё движение.

И пока двигатель гудит, я думаю о том, что это уже не просто страх.

Это жизнь, которая раскололась на ДО и ПОСЛЕ. Сейчас она поставлена на паузу.

И если мы не найдём Надю — «ПОСЛЕ» может не быть вообще…

Глава 28

Назар

Вечер постепенно сжимается холодом. Конец сентября — тот самый, когда воздух уже пахнет мокрой листвой и дымом, а от асфальта поднимается пар. Лужи отражают неоновые вывески и фары.

Везу Нику домой. Паркуюсь во дворе. На наше счастье, даже нашлось свободное место недалеко от подъезда.

Ника впереди на пассажирском сидит как тень, прижавшись виском к стеклу, будто хочет исчезнуть.

Плечи дрожат то ли от холода, то ли от страха. Глаза потухшие, ресницы слиплись от слёз. Руки вцепились в ремень безопасности, костяшки белые.

Меня самого трясёт, хотя в машине тепло.

Стараюсь не смотреть на неё — больно.

Каждый её вздох — будто ножом по моему сердцу.

Глушу мотор, остаюсь сидеть неподвижно ещё несколько минут.

Тишина в салоне почти звенит. Внутри пульсирует комок из злости, бессилия и тревоги.

И тут — звонок. Громкий звук телефона из сумки Вероники вспарывает воздух.

Она дёргается, достаёт телефон, смотрит на экран и… бледнеет.

— Назар… это он. Астахов, — поднимает на меня расширенные глаза и моргает мокрыми ресницами.

Я чувствую, как в теле напрягается каждая мышца.

— Бери трубку, ставь на громкую связь. Только не спугни его.

Она кивком подчиняется. Голос у Вероники дрожит. Она настолько напугана, что не может взять себя в руки.

— Да. Слушаю.

— Вероника, Надя у меня, — говорит Астахов ровно, почти без эмоций. И от этого ещё страшнее. Будто он уже и не человек, а робот. Машина, не имеющая сердца.

— Если хочешь получить её обратно, скажи Прокудину, чтобы забрал заявление из полиции. Я верну ребёнка, как только получу гарантии, что расследование против меня прекращено.

Я слышу каждое слово и чувствую, как во мне всё закипает. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Вероника едва не роняет телефон, губы трясутся, лицо искажено болью. Она глубоко вдыхает, слёзы потоком льются из глаз и начинает кричать в трубку:

— Лёня, при чём здесь моя дочь?! Верни мне моего ребёнка!!!

Но Астахову абсолютно плевать на её чувства. У него есть цель, и для достижения он использует любые средства,

— А ты считаешь, у меня есть другие рычаги давления? — холодно отвечает. — Вообще-то, я из-за тебя вляпался во всё это дерьмо. Поэтому собери себя в кучу и действуй!

— Где Надя?! — от крика голос бывшей жены срывается.

— С ней всё в порядке. Играет с новой куклой. Но уверен, скоро начнёт проситься домой. Не заставляй её страдать, Ника. Позвони Прокудину.

Короткие гудки. Тишина. Он нажал на телефоне отбой, а будто взорвал пространство.

Рука Ники падает на колени, как отрубленная.

— Я всё слышал, — выдавливаю сквозь зубы. Челюсти сводит так, что едва могу говорить. — Паскуда! Да я размажу эту тварь! Удавлю своими руками!

Она смотрит на меня, глаза красные, бешеные, как у загнанного зверя, в них плещется безысходность.

— Назар, я тебя умоляю! Поехали в полицию, забери заявление! Это наша дочь. Я хочу, чтобы он вернул её сегодня! Сейчас! Назар, пожалуйста!

Сжимаю руль. Мне-то понятно, что одним заявлением дело не обойдётся. Шантажисты, увидев слабость и покорность жертвы, требует бОльшего.

— Ника, идти на поводу у шантажиста — заведомо проигрышный вариант. Сегодня он хочет заявление, завтра — десять миллионов и вертолёт.

Она взрывается.

Неожиданно и ярко.

— Прокудин!!! СУКА!!! Верни мне дочь! — колотит меня маленькими кулачками по плечу. Кричит во всё горло. Наверное, нас слышно на весь двор. — Пока тебя не было, мы жили нормально! Стоило тебе появиться — и всё рухнуло! Верни Надю!!! Заклинаю тебя!!! Или я… или мы…

Вероника растрепалась, волосы хлещут её по лицу, но она ничего не замечает.

Ей нужно только одно: чтобы я завёл машину, и мы поехали в полицию.

Она начинает стучать по приборной панели, хватается за руль, дёргает его со всей силы. Я пытаюсь удержать её руки, успокоить. Но она продолжает захлёбываться криками.

— Ника, хватит!!! — хватаю её за плечи, прижимаю к себе. — Остановись, детка…

У меня у самого внутри атомный взрыв. Наблюдать, как твоя женщина сходит с ума, — страшно.

Вдруг она замолкает. Как будто воздух кончился. Рот приоткрыт, дыхания нет. Глаза расширяются, зрачки чернеют. Лицо белеет, как снег.