Самый синий из всех - Екатерина Бордон

– Так и есть. А Вольфганг Амадей – это Моцарт. Дверной звонок.

Вот черт! Если это был какой-то экзамен, я его только что с треском провалила. Да и носки с утятами смотрятся на белом мраморном полу несколько… неуместно. А впрочем, почему только носки? Я вся целиком – от макушки до утят – здесь не к месту. Я поджимаю пальцы. Держитесь, утята. Прорвемся.

– Показать тебе дом? – вежливо спрашивает Андрей. Отказаться было бы грубо, поэтому я так же вежливо киваю. Еще немного, и кто-то из нас начнет делать реверансы. Интересно, здесь есть колокольчик для слуг?

– Сколько тут комнат?

– Четыре на первом этаже и шесть на втором. Еще две ванные и большая лоджия.

Прямо из коридора мы попадаем в гостиную с округлой стеной и четырьмя панорамными окнами. Справа убегает вверх лестница с белоснежными перилами, а за ней виднеется кухня.

– Комнаты слева – это спальня и кабинет моего отца. Туда… туда не надо ходить.

Кухня хищно скалится на нас приоткрытой духовкой. Все блестит, словно мы в спасательной капсуле космического корабля. Нет ни крошек, ни старых полотенец, ни чашек с остатками кофе. Я вспоминаю нестройный ряд тарелок и кастрюль, который обычно тянется от плиты до самой раковины у меня дома, и смущенно переступаю с ноги на ногу. Вернусь и помою. Честно.

Мы поднимаемся на второй этаж.

– В том конце гостевое крыло. Там две спальни и голубая гостиная, ничего интересного.

Господи, гостевое крыло, голубая гостиная, лоджия… Вызовите Джейн Остин!

– А это библиотека.

Мы входим в просторную темную комнату. У стены справа притаились шкафы-великаны. Книги внутри выглядят так, словно их ни разу не открывали. Слева прячутся за плотными шторами прямоугольники окон. Перед ними три кресла и небольшой одноногий стол.

Андрей включает свет, и я невольно делаю шаг назад. То, что в темноте казалось узором на обоях, на самом деле – десятки рамочек с синими бабочками под стеклом. Ими покрыта почти вся центральная стена, от пола до потолка.

– Знаешь, как называется человек, который коллекционирует бабочек? – спрашивает Андрей, проходя вперед и поправляя одну из рамочек. – Лепидоптерофилист.

– Звучит жутко, – ежусь я.

– И выглядит, по-моему, тоже. Все, пошли в мою комнату. В столовой смотреть нечего.

Он выглядит таким замкнутым, что я неловко шучу:

– Всего одна столовая? А где же бальный зал? Уф, я разочарована.

Андрей посылает мне мимолетную улыбку и распахивает последнюю дверь в конце коридора. Клянусь, если бы внутри оказались колонны и телевизор размером с футбольное поле, я бы ушла. Но его комната на удивление обычная. Больше моей, конечно, но в остальном те же кровать, стол, ноутбук.

– А там что?

– Моя гардеробная.

Беру свои слова обратно!

– Присаживайся, пожалуйста. – Андрей кивает на кресло возле компьютерного стола. Оно такое высокое, что я едва касаюсь пола пальцами ног. Съехав чуть вниз по сиденью, я кладу руки на подлокотники, отталкиваюсь и начинаю задумчиво крутиться. Поворот – и наши взгляды встречаются, поворот – и наши взгляды встречаются…

– А где же всякие грамоты, медали, кубки? Статуэтка «Оскара»?

Андрей пожимает плечами и прячет руки в карманах.

– Они у отца в кабинете. И их совсем не так много, как ты думаешь.

Я делаю очередной поворот и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не завопить что-то вроде «Уи-и-и». Вместо этого я откидываю голову на спинку кресла и принимаюсь разглядывать потолок, словно в жизни ничего интереснее не видела. Над плоским колпаком люстры виднеется лепнина – какие-то гипсовые вензеля. Хорошо хоть не херувимы…

– Прости. Мне нужно время, чтобы прийти в себя, – честно признаюсь я. – Я, конечно, знала, что ты из богатой семьи… Но для меня все это как-то слишком.

– И для меня.

Я скольжу взглядом по комнате. Зацепиться не за что: ни безделушек, ни плакатов, ни грязных носков… Андрей тихонько кашляет. Мы смотрим друг на друга, пока внутри меня не начинают взрываться петарды. Становится трудно дышать, но я не могу отвести взгляд, потому что…

– Приступим? – прочистив горло, предлагает Андрей.

Я киваю. Он подходит вплотную и вдруг наклоняется надо мной. В распахнутом воротнике рубашки виднеется ключица, и мне немедленно хочется ее нарисовать.

А еще поцеловать.

Боже, о чем я вообще думаю! Я вспыхиваю и шарахаюсь в сторону, а Андрей удивленно отодвигается, держа в руках сценарий.

– Извини, я тебя задел?

Я булькаю в ответ что-то невразумительное и тут же ныряю в сумку, нарочито громко переворачивая содержимое вверх дном. Делаю вид, что ищу сценарий, хотя на самом деле прекрасно знаю, где он. Мне просто нужно время прийти в себя и смириться с тем фактом, что я извращенка.

Андрей садится на кровать, скрестив ноги по-турецки, и мы погружаемся в пьесу. Поначалу он ведет себя скованно, но с каждой строчкой все больше увлекается. Вскакивает, высокомерно запрокидывает голову и так легко превращается в скучающего аристократа, что я едва не забываю про свой текст. Просто поразительно, как быстро он меняется. Поразительно, и еще немного пугающе. Можно ли изображать то, чего внутри тебя нет?

Заметив мой взгляд, Андрей обрывает монолог на середине фразы:

– Устала?

– Что? Нет. Нет! Я просто все думаю про то, как найти что-то общее. Ну, между нами и нашими героями. Может, мы сумеем разобраться, если… кхм, как бы узнаем друг друга получше?

– И что ты хочешь узнать?

– Ну я составила список вопросов… Написала его в машине. Идея пришла мне в голову как-то внезапно и… словом… Вот.

Я вытягиваю руку ладонью вверх. Знаю, затея дурацкая, но как еще мне узнать о нем хоть что-то важное? Я ведь не Шерлок Холмс и не могу найти ответы на свои вопросы по уликам вроде собачьей слюны или длинного рыжего волоса на ковре. Мне даже не нравятся детективы.

– Ты что, написала список прямо на руке?

– В машине нашелся только маркер, так что я, кхм, импровизировала.

– А как же заметки в телефоне? Не судьба?

Вот черт! Я-то почему об этом не подумала? Андрей, рассмеявшись, откидывается назад. Теперь он почти лежит на кровати, опираясь на локти.

– Окей, Гугл. Спрашивай.

– Так, начнем с простого, – бормочу я, силясь разобрать свои каракули. Маркер немного размазался (проклятье потных ладошек), но кое-что уцелело. – Твоя любимая еда?

– Бананы со сгущенкой.

– Фу!

– Эй, ты, скорее всего, даже не пробовала! Это вкусно!

Скептицизм, очевидно, так явно читается на моем лице, что