Ночь ведьмы. Книга первая - Сара Рааш

– Он прорвется, – задыхается Лизель. – Он прорвет барьер вместе со мной. Вытащи меня, Фрици, вытащи меня…

– Я пытаюсь! – Я хватаюсь за нее, но темнота густеет, пока мы падаем глубже, а когда я поднимаю взгляд, квадратное отверстие оконца превращается в булавочную головку, и я едва могу различить в нем силуэт Дитера, который неподвижно смотрит на то, как я умираю, пока дерево позади него становится все больше.

«Иди ко мне. Произнеси заклинание. Иди ко мне».

– Лизель! – Я ищу ее в темноте. – Мама!

– Фрици!

Чей-то голос. Костлявые руки кузины стали шире, тяжелее и крепче, и они хватают меня за плечи, хлопая по щекам.

– Проснись… Фрици, проснись!

Сон отпускает меня, и я переношусь в настоящее, вдыхая холодный воздух, пропитанный запахами дома-крепости. На полу около кровати горит фонарь, и в его неровном оранжевом свете я вижу капитана, сидящего рядом со мной, его руки у меня на плечах, его обеспокоенное лицо то проявляется, то исчезает среди теней.

– Фрици? – Он произносит мое имя с ноткой заботы, и я больше не могу сдержаться.

Рыдания заставляют меня податься вперед, и я прижимаюсь к нему, упираюсь лбом в его грудь. Он застывает на мгновение, но затем обхватывает меня руками, прижимая к широкой груди.

Я этого не заслуживаю. Не заслуживаю его утешения, его помощи. Я заслуживаю упасть, заслуживаю то, как мама смотрела на меня во сне, так, будто мне больше нечего спасать.

Schiesse, я рассуждаю как католичка. Это самоуничижение и самобичевание.

Мой плач начинает стихать, но только потому, что я слишком сильно дрожу. В доме-крепости безумно холодно – каждая клеточка моего тела немеет от мороза, но я почти благодарна этому, избавляясь от печали.

– Как тебе удалось заснуть на полу? – спрашиваю я, стуча зубами.

Капитан пожимает плечами. При этом движении грубая ткань его рубашки касается моей щеки.

– Я спал в местах и похуже.

– Вечный солдат. – Я поворачиваюсь, прижимаюсь лицом к его груди и дышу, желая, чтобы мое сердце билось медленнее, чтобы мои конечности перестали дрожать. Может, это не только от холода, может, это и от горя, мое тело больше не в силах выносить эту боль.

Его рука начинает поглаживать меня по спине, разгоняя по мне жар грубыми прикосновениями.

– Ты звала ее, – произносит он тихим голосом. – Свою маму.

Постепенно моя дрожь утихает. Я перестаю нуждаться в его поддержке и тепле и начинаю думать о том, как хорошо, когда кто-то рядом и обнимает меня.

– Ты видел, как горела твоя мать? – спрашиваю я, уткнувшись в его грудь лицом.

Его рука на моей спине замирает.

– Да.

Я не хочу, чтобы он отстранялся. Не хочу оставаться одна.

Я просовываю пальцы в его рукава, прижимаясь лбом к его груди, удерживая его здесь, рядом со мной, как бы эгоистично это ни было. Во мне не осталось ничего, кроме стремления к безопасности.

– Как ты снова научился дышать? – выдыхаю я.

Он сжимает меня крепче, и что-то во мне будто освобождается, слезы снова текут по щекам.

Запах, который исходил от плаща, теперь стал сильнее. Мускус, насыщенный, глубокий и пьянящий.

Его грудь вздымается, и я понимаю, что он делает глубокий вдох, прижимая меня к себе.

– По одному вдоху за раз, – шепчет он. – Пока ты не научишься обманывать себя мыслью, что тебе удалось пережить несколько мгновений, не думая о ней.

Я издаю горький смешок. В этом нет ничего смешного, но я чувствую в его глубоком голосе горькую усмешку.

Его рука в моих волосах, гладит их. Я снова напрягаюсь, и он замечает это по тому, как я застываю в неподвижности.

– Еще не рассвело, – говорит он, запинаясь. – Мы можем заполучить еще несколько часов сна.

Я согласно мычу. Но не хочу спать. Не хочу, чтобы время шло.

Через несколько часов я снова окажусь в плену у хэксэн-егерей. Я спасу Лизель и множество людей, но моя мать все равно останется мертва, а я буду погребена под тяжестью всего того, что сделала неправильно.

Поэтому, когда капитан встает, я крепче сжимаю его рукава и обхватываю пальцами его запястья. Его сухожилия натягиваются от прикосновения.

– Останься, – умоляю я. – Пожалуйста.

Он замирает, уже встав на ноги, но согнувшись над кроватью. На его лице выражение крайнего потрясения, и я вижу, как в нем разворачивается борьба.

– Тебе так просто не залезть ко мне под юбку, охотник, – говорю я с натянутой ухмылкой. Слезы на моем лице мешают шутить. – Просто… холодно. И я не хочу…

Я вздрагиваю и прижимаю тыльную сторону ладони к губам.

Триединая, спаси меня, насколько же я сломлена, если прошу этого незнакомца прогнать мои кошмары?

Но Отто снова садится.

– Конечно, – произносит он с хрипотцой в голосе, которой противоречит его мягкая улыбка.

Я ложусь обратно, прежде чем успеваю все обдумать. Отто гасит фонарь, погружая нас в кромешную тьму, и узкая кровать скрипит, когда он накрывает нас обоих своим плащом. Он вытягивается рядом со мной, и я чувствую его дыхание – он смотрит на меня, а я прижимаюсь к нему.

Я ведь попросила его остаться, не так ли? Так чего же мне стыдиться?

Между нами почти нет пространства, но я сокращаю его, касаясь головой его подбородка и обнимая за бедра. Тепло разливается по телу, и я, кажется, издаю стон – этого только не хватало после всего, что было, – но если я и издаю стон, если Отто его слышит, он продолжает молчать.

Проходит мгновение, а затем его рука обвивается вокруг меня, притягивая к себе, меня окутывает тем запахом, мускусом и теплом, его ровное дыхание то усиливается, то затихает.

Я внезапно жалею, что сказала, будто это все, чего я хотела, и ничего больше мне не надо.

Нам нужно поспать.

Но мне надо не думать, не чувствовать, просто ничего не делать. Я все еще не могу прийти в себя от ночного кошмара, все еще в ужасе от холода, мое тело снова начинает трястись, и Отто прижимает меня к себе.

Я выгибаюсь в такт его движению, приподнимаю голову и в темноте чувствую, что его лицо теперь на одном уровне с моим. Чувствую, как его выдох колеблет воздух, ощущаю пряность его дыхания, которое вырывается резким порывом и обжигает мой язык. Я не могу точно сказать, насколько он от