Солнце, уснувшее в ладонях ведьмы - Елена Анатольевна Кондрацкая

своей. Я стиснула зубы и заморгала, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Чёртов Генри был прав – я слишком зациклена на себе. Я беспокоилась о своих чувствах, я никогда не думала о том, что с Джиа может происходить что-то не то! Я читала про депрессию, видела сотни идиотских тиктоков про то, что люди в депрессии могут внешне быть весёлыми и жизнерадостными, а внутри медленно умирать, не зная, как попросить о помощи. Я даже видела эти грёбаные кошмары, но ничего не спросила! Я не забеспокоилась о ней, я разозлилась, что ей так дорог её дурацкий блокнот. Может быть, может быть, Джиа нужна была помощь, а я просто-напросто этого не замечала! Не хотела замечать!

– Ты ни в чём не виновата. – Голос Кая снова ножом прошёлся по рёбрам, вырывая меня из щупальцев панических мыслей. Я подняла на него взгляд. Комната плыла, в горле застрял ком.

– Мы сильно отдалились, – прошептала я, переводя взгляд на огонь в камине. – С Джиа и с Мэй, мы почти перестали общаться, когда всё пошло наперекосяк. Когда Надзор пришёл за моим ковеном и… случилось то, что случилось. Ну, ты в курсе.

– Не особо, если честно. Знаю, что Блэквудов казнили за измену, но с подробностями дела незнаком. Меня тогда… не было в этих краях, да и, насколько мне известно, бо́льшая часть дела засекречена.

Я криво усмехнулась и вытерла нос рукавом. Кай говорил так, будто моя семья – это стопка папочек и документов, а не живые люди.

– Измена, да, думаю, это верное слово.

– Ты считаешь, что твоя мама была невиновна?

– Да нет, была. Ещё как. Просто она это изменой не считала. Даже, наоборот, верила, что это Триада изменила ведьмовской сути. В общем-то всё равно. – Я потёрла ладонями лицо и вздохнула. – Теперь это уже не имеет никакого значения.

– Расскажи.

– Что?

– Расскажи. Для тебя это важно, поэтому я хочу послушать.

Я закусила губу, стараясь сдержать слёзы. Так просто. Он сказал это так просто. Но я… Всё, что было нужно, это сказать Джиа то же самое? Иронично. Может быть, в конечном счёте у безжалостного вампира эмпатии было больше, чем у меня. Кай терпеливо ждал, внимательно глядя на меня. Я продолжала кусать губы, собираясь с мыслями, решая, стоит ли говорить обо всём ему. Никому ещё я этого не рассказывала. И пёс Надзора точно не тот, кому стоит открывать душу. Но мне больше некому было рассказать. Я так долго держала это в себе.

– Моя мать ненавидела Надзор всей душой. Мечтала о свободе ведьм. Она считала, что у власти должен быть совет ковенов во главе с Верховной ведьмой. Считала, что ведьмы не должны скрываться от людей, что Поток должен литься свободно, ничем и никем не ограниченный. – Лицо Кая вытянулось, и я выдала нервный смешок. – Да, одних только этих убеждений достаточно, чтобы оказаться на костре. Но мама пошла дальше. Она считала, что сейчас Надзор слабее, чем века назад или даже десятилетие назад. Не знаю, она говорила о каких-то разногласиях внутри, сказала, что даже сумела перетянуть на свою сторону нескольких важных шишек, но в подробности меня никогда не посвящали – я так, слышала обрывки разговоров и планов, не более. Всё должно было случиться на прошлый Самайн. – Я вернула взгляд Каю. – На праздничном балу в Лунном Зале главы Надзора Триада и члены их семей должны были умереть. К этому готовился весь ковен на протяжении года. Нашпиговали соседние здания проклятыми артефактами, которые должны были усилить главное проклятие. Говорят, стены в туннелях под Лунным Залом были похожи на внутренности египетских пирамид – столько там было написано формул заклинаний.

– Что именно они собирались сделать? – спросил Кай тихо.

– Что-то, что не оставило бы от вас даже пепла, – ответила я с нескрываемым удовольствием в голосе. Прошлая, я ужаснулась бы от этого плана. Нынешняя – хотела, чтобы задуманное осуществилось. Я поджала губы. – А потом мама совершила одну маленькую, но роковую ошибку. На балу должна была быть её лучшая подруга, мисс Гримм. И мама предупредила её. Она верила ей. Они… они были очень близки. Думаю, мало кого мама любила так, как любила её. Но мисс Гримм испугалась и сразу после встречи с мамой направилась прямиком в Надзор… Она… наверное, она поступила как хороший человек, но совершенно точно повела себя как дерьмовый друг. – Я прикрыла глаза, не позволяя воспоминаниям обрушиться на меня с мощью водопада. Рассказывать было больно, но пока я говорила, могла не думать о Джиа, и эта боль меня устраивала. – Надзор пришёл к нам в особняк в ту же ночь. Они отбивались. И все погибли во время штурма. Они не тронули только мою мать. Остальных, похоже, и не собирались брать живыми. Меня Надзор арестовал прямо посреди лекции, я не знала о заговоре и не понимала, что происходит. Меня ведь даже не было в Лондоне большую часть года. Мисс Гримм сопровождала меня всю дорогу до тюрьмы. Возможно, именно это спасло мне жизнь. Ну а как всё закончилось, ты уже знаешь. Маму пытали, признали виновной в измене и казнили.

Повисла тишина, прерываемая только потрескиванием дров в камине. А потом Кай спросил:

– Как ты выбралась живой?

– Я правда не участвовала в заговоре и ничего о нём не знала. Надзор это, конечно, волновало мало – ещё через пару дней в темнице я бы призналась в чём угодно, – но так или иначе непричастность сыграла мне на руку. – Я дёрнула плечом. – Как я поняла, мисс Гримм загрызла совесть, и мать на единственном свидании в тюрьме, которое ей позволили, стрясла с Гримм какое-то старое обещание. Та напрягла свои связи и сумела добиться для меня помилования. – С губ сорвалась ядовитая усмешка. – Уверена, она уже не раз об этом пожалела.

Снова стало тихо. Трещали дрова в камине, а я мысленно забрела в день, когда вернулась в родной особняк. От него мало что осталось. Почти половина дома, включая мою спальню, сгорела. В уцелевших комнатах антикварная мебель была перевёрнута, вещи валялись на полу, матрацы на кроватях и подушки на диванах изрезаны – они называли этот погром обыском. На полу и стенах виднелись следы крови, и я испытывала мрачное удовлетворение оттого, что часть её принадлежала ублюдкам из Надзора, немало которых во время штурма моей семье удалось забрать на тот свет. Я совершенно одна стояла посреди хаоса, который когда-то был моим домом, и мне больше некуда было идти.

– Мне жаль, – сказал Кай.

А я поморщилась, посмотрев на него с плохо скрываемым раздражением.

– Брось. Я читала, что вампиры такого не умеют.

Кай не ответил и отвернулся к огню.

Нам с Мэй не разрешили увидеть Джиа. Её родители приехали на следующий день и забрали… тело. Мы с Мэй почти не разговаривали, только по очереди смотрели на аккуратно застеленную кровать. Мэй тихо плакала, но я не находила сил утешить её – да и не умела этого делать, – поэтому невольно вздохнула с облегчением, когда Мэй ушла. Вещи Джиа исчезли вместе с ней – остался только забытый её родителями ловец, на нитях которого по-прежнему блестели росинки снов. Её снов.

Кай куда-то уехал, должно быть, на одном пароме с родителями Джиа. Когда я зашла к нему тем вечером – нашла прибранную горничными и готовую к заселению новых гостей спальню. Не знаю, что именно почувствовала в тот момент. Разочарование? Облегчение? Одиночество? Чувства затупились, забились куда-то глубоко, вытесненные из сознания. Так было легче. Этому я научилась ещё давно.

Незаметно для себя я забыла обо всем: об Анне, о нападениях, о Надзоре – и послушно ходила на пары, почти не замечая, как проходят дни, сменяя друг друга. Думаю, если спросить меня, о чём была хоть одна лекция, я не вспомнила бы ни слова. Разве что припомнила практическое занятие профессора Ноденса, на котором я едва не сварилась заживо, опрокинув на себя котелок с едким зельем. Если бы не Эндрю, вовремя оттолкнувший меня в сторону, я бы заработала серьёзные ожоги.