Одержимость Тиграна. Невеста брата - Ася Любич

Она влажная до безумия, и я почти слышу, как тело пульсирует в такт нашему дыханию.

— Умоляй меня — шепчу, глядя в её глаза.

— Прошу, Тигран, трахни меня пальцами… Покажи, как скучал.

— Хорошая девочка.

Я ввожу один палец, медленно, смакуя, наблюдая за каждым её движением, каждым дрожащим вдохом. Затем — второй. Глубже. Тепло охватывает меня, как будто втягивает, принимает, просит больше.

Она всхлипывает, запрокидывает голову, прикусывает губу.

Я двигаюсь нежно, размеренно, ощущая, как она раскрывается, как мышцы дрожат от напряжения, как бедра сами начинают встречать ритм.

— Вот так… умница… двигайся, жестче. — хрипло, со стоном.

— Ты течешь от моих пальцев, что же будет если я засуну член.

Её бёдра начинают дёргаться, дыхание срывается, взгляд мутнеет.

Я чувствую — она на грани. Ещё чуть-чуть — и…

Я замираю.

Она вскидывает на меня глаза, влажные, туманные, умоляющие.

— Кричи! — дразню, двигая пальцами чуть глубже, чуть медленнее, чтобы подарить ей это ощущение, когда всё мирское исчезает и остаётся только мы. Только сейчас.

И она кончает у меня на пальцах, выгибаясь навстречу, без стеснения, без тормозов — вся, как есть. Я вытаскиваю пальцы, сую ей их в рот и наслаждаюсь тем, с какой жаждой она их облизывает.

* * *

Как вы оцениваете поступок Тиграна? Правильно ли он поступил с Камилем? Или не имеет права распоряжаться чужой жизнью?

Глава 31

Она извивается у меня на руках, скользит бедром, тянется к ремню. Пальцы цепляются за пряжку, ловко расстёгивают, уже почти —

— Аня.

Мой голос срывается тише, чем хочу.

Она поднимает на меня глаза — зрачки тёмные, губы приоткрыты.

— Ехать уже надо. — Я осторожно отстраняюсь, убираю её руки. — Собирайся.

Момент рушится, как карточный домик. В её лице сразу что-то меняется. Щёки подёргиваются, губы поджимаются, взгляд — вниз, в пол.

— Меня там никто не ждёт. — Голос тихий, почти стыдливый. — Я… разрушила вашу семью.

Подхожу ближе. Смотрю ей в глаза.

— Ты спасла её. Если бы не ты — я бы всё равно узнал правду. И убил бы Камиля. А значит — убил бы и Рустама.

Она качает головой.

— Но этого никто не знает.

— Зато все знают, что я… увела тебя у Наиры. А ведь собиралась выйти за Камиля.

Я провожу пальцами по её щеке. Она тёплая, нежная.

Слишком много на себя взяла, моя девочка.

— Пусть говорят, что хотят.

Но ты — моя.

И это знают все, кто важен.

Она усмехается чуть горько:

— И когда тебя стало волновать, что о тебе думают?

Я сжимаю челюсть, медленно выдыхаю.

— Ты со мной. А значит, никто не посмеет сказать тебе ни слова.

Наира туда не придёт. Я позабочусь.

Она молчит. Долго. Потом:

— А твой отец?..

— Ты представляешь, что он обо мне думает?

Я поворачиваюсь от зеркала.

Смотрю прямо в неё.

— Он может думать всё, что ему вздумается.

Если я решу — он уедет обратно в свой аул и будет пасти баранов. Без пенсии. Без прислуги. Без самолёта бизнес-класса.

Она опускает глаза.

— Это жестоко.

— Зато честно.

Собирайся.

Ты же сама мечтала увидеть её.

Она морщится, будто я ткнул в старую рану, но всё же кивает и убегает в спальню.

За дверью оживает звук: ткань, молнии, деревянный скрип стула, щёлканье лака по ногтям.

Через двадцать минут выходит.

Никакой вульгарности.

На ней длинное платье в пол, расшитое серебристым бисером. Спина полуоткрыта, плечи — обнажены, но не вызывающе. Волосы убраны наверх, серьги в форме капель переливаются при каждом шаге.

Если бы я захотел — она бы носила никаб.

Но я больше не зацикливаюсь на религии.

Она такая же лицемерная, как и весь этот мир.

Я верю не в слова — в поступки.

И в неё.

Мы приезжаем вовремя.

У входа в банкетный зал уже собралось множество гостей. Всё украшено в красно-золотой гамме: атласные ткани, живые розы, фонарики на цепях. Над входом — арка из гранатовых веток, каждый плод блестит, как камень.

На пороге нас встречает аромат кардамона, жасмина, мяса на углях. Восточная музыка льётся с балкона, и в какой-то момент мне кажется, что всё это — сон. Слишком красиво. Слишком шумно. Слишком… чуждо.

Алина.

Она в платье цвета пудры, расшитом золотыми нитями. Лицо сияет. Как только замечает Аню — замирает. Руки тянутся вперёд, глаза — округляются. Она делает шаг… второй…

Амина, хватает её за руку, шепчет на ухо — но одного моего взгляда хватает. Амина замирает, отдёргивает руку и, не глядя на меня, пятится в сторону.

Алина бежит.

Прямо по камням, по подолу, забыв про каблуки и приличия. Невеста — но в этот момент просто девочка. Честная. Настоящая.

Она бросается в объятия Ане, обнимает так сильно, будто боится снова потерять. И Аня… впервые за долгое время улыбается так, как прежде.

И я понимаю — всё не зря.

Аня и Алина всё ещё держатся за руки, улыбаются сквозь слёзы. Гости вокруг переглядываются, кто-то шепчет, кто-то прячет улыбку. Но мне всё равно. Я вижу только, как Аня впервые за долгое время стоит уверенно, будто ей снова есть, к кому принадлежать.

Но это — длится недолго.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Шаги. Тяжёлые. Медленные.

Отец.

Он появляется сбоку — высокий, в чёрном костюме с вышивкой на воротнике, с лицом, которое не умеет улыбаться по-настоящему. Взгляд скользит по залу, останавливается на Ане. Затем на мне.

Он подходит ближе. Люди расступаются, чувствуют напряжение.

— Ты меня очень разочаровал, сын.

Голос ровный. Спокойный. Но я слышу под кожей — ярость. Она там, под маской достоинства, под тонким контролем.

И знал бы он всю ситуацию, может быть не стал бы делать выводы, но я не могу рассказать ему всего.

— Ты нарушил наш закон. Привёл в семью… шлюху.

Я поворачиваюсь к нему медленно.

Смотрю в глаза.

— Следи за словами, отец. Если не хочешь остаток жизни хромать.

Он делает шаг ближе.

Челюсть напряжена, как и всегда, когда ему нечем крыть.

— Да как ты смеешь говорить со мной так?!

— Смею. — Я не повышаю голос, но слова звучат, как выстрел. — Я вообще многое смею. Потому что ты живёшь так, как я тебе это позволил. Квартира. Машина. Кардиолог в Стамбуле. Все эти ужины, где ты сидишь во главе стола и делаешь вид, что ты — хозяин.