И тогда оно упало мне в руки - Луис Реннисон

И еще одна деталь: пока мы выходили из зала, Масимо со всеми девушками перездоровался. Он тут не более двух недель, а его почти все девчонки знают: «Ciao, Масимо», бла-бла-бла…

— Я смотрю, ты уже освоился, — говорю я с милой улыбкой.

— Ну да. Здешние девушки очень дружелюбны…

Ну дает. Неужели он такой наивный? Когда мы подошли к скутеру, Масимо и говорит:

— Просто в Италии у меня была девушка, там все было по-серьезному, а потом мы расстались. Она страдала, и я страдал. Я, как бы это сказать… обжегся…

Нормально. Сначала мне простодушно рассказывает мне мужские гормоны Дейв, а теперь этот красавчик поэтически описывает свою обожженную душу.

Масимо смотрит на меня и печально улыбается:

— Но я больше не хочу грустить. Хочу радоваться и веселиться. Ты ведь веселый человек, Джорджия?

— Эээ… Ну да. Я теперь безвылазно проживаю в стране под названием Смехландия. Когда Робби уехал в Новую Зеландию, я покинула Город Любви и отправилась на пмж в Смехландию, с остановкой в Грустландии.

Масимо рассмеялся:

— Кажется, я тебя понимаю. Все хорошо. Жизнь прекрасна.

— О, да, абсо-блино-лютно.

Я села на скутер, Масимо помог мне застегнуть шлем. Он заглянул мне в глаза и сказал:

— Caro… ты такая милая.

И полетели. Какое это наслаждение — сидеть, обхватив его руками! Мы мчались по темным улицам, и это было прямо как в кино, правда, с жанром я еще не определилась — мелодрама это или комедия…

Когда мы подъехали к моему дому, я аккуратненько, чтобы не сверкать трусиками, слезла, потом сняла шлем и тряхнула волосами. Масимо выключил двигатель. И он вдруг спрашивает меня:

— Джорджия, что ты можешь сказать про Линдси? Вы вроде дружите?

Гм… И что я должна ответить? Да я скорее сдохну, чем стану дружить с этой узколобой. Меня так и подмывало сказать: «Я ее ненавижу до глубины души», но мне не хочется выглядеть в глазах Масимо стервой, поэтому я отвечаю:

— Гм… Ну да, Линдси, она, вобщем… ну да.

И все.

— У Линдси есть лишний билет на «Late and Live»^[66], наверное, это интересно, как думаешь?

Я молча киваю и даже натурально улыбаюсь, хотя мозг мой вопиет: «Убей ее… придуши ее же собственными стрингами, сунь ее личиком в ведро с макрелью…»

Уф, теперь я знаю, каково приходится ревнивцу Ангусу.

И тут вижу: вати просунул голову меж занавесок и машет нам. Потом его сменила мама — тоже улыбается и машет. Слава богу, что хоть клоунский автомобиль в гараж загнали. Зато Ангус с Гордоном оказались на улице, хотя Гордона в это время вообще не выпускают. Горди по-прежнему в картонных очках, но без резиновой шапочки, поэтому очки съехали набок. Оба кота забрались на кирпичную стену и там играются. Я и говорю Масимо, чтобы хоть как-то поддержать разговор:

— А это Ангус и Горди.

Масимо подошел ближе к котам и говорит с улыбкой:

— Какие забавные.

Тут Ангус замер и в упор уставился на Масимо, я даже заволновалась — а вдруг коты этой породы не любят итальянцев? И Гордон тоже сел и стал смотреть на Масимо. Сидят и смотрят, высунув язычки. Два кота идиота.

Что варится в их бедных головках?

Вконец расстроенная, я говорю:

— Ну, я пойду, а то больно холодно. Спасибо за приятный вечер.

— Ну да. Ciao.

Масимо завел скутер, забрался на него, потом снова слез и подошел ко мне:

— Спасибо тебе, Джорджия. — Он приблизил свое лицо к моему, и я подумала: «Да, да! Сейчас он меня поцелует! Наконец-то!»

Он меня и впрямь поцеловал. Как маленькую. Просто коснулся губами моих губ. Безо всякого участия языка или рук. Чмокнул, и все.

— Ну, пока.

И уехал.

Полночь

Я так устала! Во имя ночной рубашки Ричарда Аттенборо^[67] — что все это значит?