Интернат для брошенных мужчин - Марина Полетика

Людмиле Петровне сначала неловко было: она Родина и ростом выше, и весом поболее. Словом, та еще парочка. А потом забыла. Потому что думала только о том, что его рука лежит у нее на талии (ну хорошо, просто на спине). А в другой руке он держит ее ладонь – и это так странно, непривычно… что больше ни о чем и думать нельзя. И музыка хорошая, спокойная, словно лето, утро, еще нежарко, но уже истома кругом и такая прелесть, такое счастье, что голова кружится!

– Ты сегодня очень красивая, – сообщил ей Родин в ухо, прижавшись виском к ее виску.

Она засмеялась от щекотки и от смущения и неожиданно для себя сказала:

– А знаешь, Юра, у меня ведь внучка родилась.

– Поздравляю! Когда?

– Да ей уже пять месяцев, – вздохнув, призналась Людмила Петровна.

– И ты молчала?

– Понимаешь… Сашка женился, меня не спрашивая, только на свадьбу пригласил. А она уже беременная. Родила вот через полтора месяца после свадьбы.

– И ты до сих пор дуешься, что парень у тебя разрешения не спросил? Ну ты даешь, Людмила! Так бы все у мамы и спрашивали. Вымерли бы давно.

– Нет, понимаешь, она… невестка… мулатка. Креолка, с Кубы. Коричневая.

– Здорово! – восхитился Родин. – Красивая? Я на Кубе был, они там все красивые.

– Вот я и боюсь, что внучка у меня тоже… негритенок. Понимаешь?

– Нет. Она же внучка. Родная кровь. Какая разница, какого она цвета? Железная ты женщина, Людмила Петровна.

– Да не железная я. Думаю все. Теперь неловко как-то ехать. Да и не зовут уже, – пробормотала Людмила Петровна. До сих пор она никому в этом не признавалась, даже матери.

– Давай завтра сами съездим. Подумаешь – не зовут. Незваный гость лучше татарина. Вот у меня мать наполовину татарка. Бабка – цыганка, дед – белорус. Я, по-твоему, кто? Вот именно. А между прочим, говорят, что чем больше в ребенке намешано разных национальностей, тем он талантливее. Вот видишь, какой я талантливый?

– Да ладно! – засмеялась Людмила Петровна и шутливо взъерошила его волосы.

И только теперь заметила, что музыка закончилась, а они вдвоем топчутся посреди комнаты, как два идиота. Она оглянулась по сторонам: мать с Анфисой Романовной хлопотали за занавеской на кухне, дед Семен с Натальей весело чокались рюмочками и над чем-то глупо, но дружно хихикали. Санька с Веркой куда-то подевались, а Люба с Геннадием сидели рядышком и тихо разговаривали. Джон, угревшись возле печки, спал на лавочке младенческим сном и улыбался во сне. А в дверях стоял злой как черт Иван и смотрел на Людмилу Петровну и Родина сузившимися глазами.

– Ваня! Как хорошо, что пришел! – обрадовалась Людмила Петровна. – Чего ж не предупредил? А мы тут…

– Я вижу, что вы тут, – со злостью произнес ее Иван. – Танцы-шманцы-обниманцы. Понятно, дело молодое. Короче, я за Джоном приехал. Мать беспокоится.

– Да ладно врать-то, – встрял дед Семен. – За Джоном? Ночью из Сосновки? И чего ей беспокоиться, матери-то? У нас все в лучшем виде – вон, сам посмотри. Не будить же его, хоть и из Америки, а тоже человек, умаялся. Заходи давай, Иван, выпьем за Новый год.

– Вань, не сердись. Хорошо, что ты приехал. У нас тут весело, – подхватила Людмила Петровна и потянула его за рукав, усаживая к столу.

Наталья вскочила, бросив своего ухажера, сбегала на кухню за чистой тарелкой и принялась накладывать Ивану на тарелку еду. Несмотря на выпитое с дедом Семеном, она сохранила ясность мысли и сразу поняла, что ее план еще может реализоваться. Дуться в такой ситуации было неудобно, и Иван не стал ломаться: и выпил, и закусил, и потанцевать согласился, причем на Людмилу Петровну даже не посмотрел – пригласил Наталью.

Разошлись под утро. То есть кто мог идти и кому было куда, ушел сам, а Людмилу Петровну с матерью Родин увез домой на машине, приговаривая, что село не город, тут в пять утра первого января гаишники не пасутся. И, уже проваливаясь в блаженный сон, счастливая и переполненная впечатлениями Людмила Петровна, вдруг вспомнила: а что-то ведь было неприятное, неправильное. Надо вспомнить, чтобы на ночь не оставлять… Ах да… Уже когда разъезжались, подошла к ней разрумянившаяся, веселая Наталья и тихо спросила, улучив момент, когда никого рядом не было:

– Людмила, я ведь не какая-нибудь шалава. Я совесть имею. Ты скажи, который из них твой. И я тогда – ни в коем случае. Понимаешь?

– А никоторый не мой! – лихо ответила захмелевшая от выпитого и от усталости Людмила Петровна. – Забирай любого! А хочешь – обоих бери, мне без надобности!

Зря сказала. И на Юру кокетливо посмотрела – мол, слышал? Вот дура.

Бескрайняя бирюзово-зеленая гладь приятно ласкала глаз. Интересно, что в ее океане никогда не было не только штормов, но даже пасмурной погоды: только синее небо, торжествующее солнце, немного идеально-белых, как взбитые сливки, облаков. Песок на видневшемся на горизонте островке был тоже белым, а пальмы – зелеными. Ни серого, ни черного и прочих неприятных оттенков. Да и стайка дельфинов, конечно.

На сей раз… Нет, минуточку, вот еще вдалеке проплыла белоснежная яхта под огромным белым парусом. Вот теперь все.

Людмила Петровна полулежала в удобном шезлонге в сине-белую полоску и любовалась на океан издалека. Зонтик из пальмовых листьев создавал ажурную ненавязчивую тень. Ногой она лениво поддевала теплый белый песок. А в руках держала большой кокосовый орех со срезанной верхушкой. В отверстие вставлена трубочка для питья и еще зачем-то трубочка, на которую надет этакий фонтанчик из фольги, и в придачу воткнута длинная деревянная палочка с бумажным зонтиком. Короче говоря, просто прелесть, а не кокос.

Она лениво потягивала кокосовое молоко через трубочку и думала, что вот другая сторона земли, можно сказать, а молоко на вкус – ни дать ни взять березовый сок. Один к одному. И только она это подумала, как сразу захотела домой. Немедленно, аж слезы на глаза навернулись! Она тут сидит, а там, дома, как? Без нее-то?!

Так в слезах и проснулась, такой вот получился

Третий сон Людмилы Петровны.

А куда, скажите на милость, деваться? Если уж выпускницы филфака, полжизни посвятившие преподаванию русской литературы, становятся героинями какой-нибудь истории, то полагается им время от времени видеть сны. Которые, во-первых, способствуют раскрытию замысла автора. А во-вторых, так уж повелось в отечественной литературе, что именно из снов романтически настроенные и социально активные героини узнают о грядущих событиях их личной жизни и России в целом. А что сны эти иносказательные и утопические, так это не к нам, а к основоположнику, Николаю Гавриловичу.