Зов призрачных сердец - Татьяна Ма

– Лстжисом… – прочитала она.

– Многообещающе! – хмыкнул Алексей.

Вскоре они получили следующее: «ЛстжисоМ оиинкДон апилыВок».

– И что бы это могло значить? – Рада подняла на Алексея растерянный взгляд.

– Это анаграмма, Рада, и нам придется ее разгадать…

Глава 41

1780 год

Княжна Елена сидела у окна своей комнаты, безучастно наблюдая за накрапывающим дождем. Лето в этом году не ладилось. С тех пор, как она согласилась на брак с графом Щетининым, природа словно бы обозлилась и насылала на Хворостино непогоду: то дождь лил три дня кряду, то выпавший град побил стекла, то налетел такой ветер, что поломал ветки у старых лип на аллее.

Князь Хворостин строго-настрого запретил ей покидать территорию поместья, да и на прогулки отпускал исключительно в сопровождении Анны Кирилловны и детей. Только и была одна отрада – уходить в беседку, где Анатоль Митрич продолжал писать ее портрет. Но и это теперь в прошлом – вчера картина была закончена и теперь стояла в кабинете отца, чтобы просохли краски. На работу художника Елена взглянула лишь мельком – на картине она вышла печальной, смотрящей вдаль, словно в ожидании неизбежного. Видно, уловил ее внутренние тревоги Анатоль Митрич и не стал приукрашивать портрет.

Елена вздыхала, перебирая в памяти события последних недель. Вздыхала и все ждала весточки от Алексея. Они теперь только и могли, что обмениваться сигналами по ночам, да редкими записками через Дашку. Тревога Елены все росла – вот уже вторую ночь Алексей не появлялся на аллее и не светил ей далеким огоньком. Через Дашку никаких весточек не передавал, а та лишь разводила руками.

Мысль о предстоящей свадьбе вызывала у нее физическое отвращение – достаточно было лишь представить надменный вид и снисходительный взгляд напыщенного Дмитрия.

Отец был непреклонен к ее мольбам и слушать не хотел о промедлении, торопил со свадьбой. Чувства Елены его не волновали.

Высокая фигура отца в темно-коричневом камзоле, седые пушистые волосы и пронзительный взгляд серых глаз всегда внушали Елене трепетное уважение. Но теперь это уважение сменилось глухой ненавистью.

Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула Дашка – единственная ее союзница в этом доме. В руках она держала кувшин с водой, но Елена почувствовала: пришла она не для того, чтобы сменить воду в умывальне.

Дашка прикрыла за собой дверь и сунула Елене записку.

– От Алёши, – прошептала Елена и прижала бумагу к груди.

– Ш-ш-ш! – Дашка поднесла палец к губам, боясь, что их кто-нибудь подслушает.

Сердце Елены забилось чаще. Она быстро развернула бумагу и прочла: «Милая Еленушка! Если ты и правда решишься, через два дня в полночь буду ждать тебя у старого склепа. К тому времени все будет готово».

Руки дрогнули, и записка едва не выпала из дрожащих пальцев. Воображение рисовало самые разные картины: счастливую жизнь с любимым человеком, долгие годы скитаний в чужих краях и, конечно же, гнев отца, который не простит такого позора. Но что хуже – стать женой нелюбимого человека или быть проклятой собственным отцом? На этот вопрос Елена давно знала ответ.

Вечером она спустилась к ужину, старалась не показывать ни страха, ни проснувшейся надежды. Анна Кирилловна смотрела на нее так, будто что-то знала, и все щебетала без конца о приближающейся свадьбе, до которой оставалось всего семь дней.

Уже после ужина, когда детей уложили спать, да и Анна Кирилловна отправилась в свои покои, Елена, не находившая себе места, спустилась в отцовский кабинет, который, до переселения всего семейства князя в Хворостино, долгие годы служил Елене библиотекой и комнатой для игр. Сам князь, как она слышала, был наверху, куда обычно удалялся, чтобы выкурить трубку и посидеть в тишине.

Приоткрыв дверь, Елена убедилась, что отца здесь нет, и уже более уверенно шагнула в помещение. К своему удивлению, она заметила, что один из шкафов чуть-чуть выступал вперед. «Неужто батюшка оставил открытой потайную комнату?» – удивилась Елена.

Она потянула шкаф на себя, и тот легко поддался, открывая проход внутрь. Внизу, под винтовой лестницей, был свет.

– Батюшка, вы тут? – позвала Елена, но никто не откликнулся.

«Наверное, папенька забыл погасить свечу прежде, чем поднялся наверх», – подумала Елена. Она вспомнила, что князь весь день казался несколько рассеянным и не обращал внимания ни на шалости Павлуши с Наташенькой, ни на бесконечную болтовню Анны Кирилловны о грядущей свадьбе.

Елена приподняла длинную юбку и, осторожно ступая, спустилась по лестнице.

На отцовском столе горело три свечи в подсвечнике, а рядом лежала тетрадь, обвитая кожаным шнурком. Что это такое может быть?

Не сдержав любопытства, Елена ловко развязала узел, развернула старую, пожелтевшую от времени тетрадку, и начала читать:

«Года от Рождества Христова 1765, месяца июля, 12 дня.

Пишу сие не для чужих очей, но для своей души, коей муками терзаюсь. Быть может, оправдание свое в сем найду пред Всевышним, ибо праведен Господь, а я – грешный человек. Сие писание есть исповедь моя, что кровью написана на сердце моем и столь же горька, как желчь.

Бысть у меня жена, Мария Александровна, девица благородная, красотою и умом одаренная. Днесь же вспоминаю ее не с любовию, но с горечью великою. Имя ее пишу с трепетом, ибо предала она меня, мужа своего законного, и честь рода нашего попрала.

Любовник ее, поручик лейб-гвардии Иван Петров, был молодец видный, но душою черствый и вероломный. Замыслили они измену во время моего отсутствия. Тайными ходами да потайными дверями встречались они, пока служанка верная не донесла мне об их беззаконии.

Уличил я обоих в грехе смертном, собрав свидетелей достойных: ключницу, дворецкого да камердинера. Никто из них не смел лгать пред лицем моим. Приведены были они в залу, где я сидел на кресле своем, как судия строгий.

Мария, жена моя, рыдала, волосы свои золотые рвала и клялась невиновностию, но правда, сколь позорна она ни была, была явлена. А Иван, наглец тот, дерзнул даже оправдываться, говоря, что любовь их чиста и непорочна. Какое кощунство!

Суд мой был скор. Не мог я доверить сие дело властям светским, ибо позор рода нашего стал бы известен всему свету. Решился я на самосуд, ибо правда моя была выше закона человеческого. Как предок мой, князь Левон, вершил свой суд над прелюбодеями, так и я вершил свой.

Запер я их в подземелье, где стены толсты и голоса не слышны. Три дня держал я их там, без пищи и воды, дабы осознали они