Вернуть жену любой ценой - Анна Гранина

– Стоило рассказать и обсудить! – расхаживал по палате, сжимая кулаки, чтобы не ударить по стене. – А не бегать по больницам одной, как будто я враг!

– Ты и есть враг! Ты не понимаешь, как мне больно! Ты думаешь, это игра? Я пустышка без ребенка! Я же вижу, какими глазами ты смотришь на мамочек с малышами!

– Ада, остановись! – хотел обнять и успокоить, но она отпихивает, и она отстраняется, как от чужого. – Какие мамочки?! У меня жена есть. Ты. Ты похрен на всех мамочек. Мне ты важна и только ты. Мы должны все вместе решать. Семья, ты же помнишь? И в горе и в радости. Я хочу, чтобы ты была счастлива и здорова! Ты все свое здоровье надорвала этими таблетками и лечением!

– Потому что ты не хочешь! Ты только и знаешь, что работать! А я одна этим всем занимаюсь! Это ты виноват во всем! Ты! Ты не хочешь от меня детей!

Я стоял и чувствовал, как кровь стучит в висках, а что сказать не знал. Как успокоить не знал.

От этой боли и безысходности я был виноват во всем.

Мы молчали неделю после этого, как враги. Я думал, что это уже конец, но не мог отпустить. И не хотел.

Девочки, у одной из нас (у Анны Граниной, она же Юлия Мелихова), на втором аккаунте вышла новиночка! Про классного МЧСника, если вы хотите отвлечься от Мирона, жду Вас там!

https:// /shrt/IAI9

Глава 45.

Мирон

Заснуть не получается, я поднимаюсь, иду в кабинет. Там темно, но с улицы проникает свет. Его достаточно, чтобы открыть шкаф, взять бокал и плеснуть туда немного виски. Сажусь в кресло.

Тогда, после того скандала в больнице, я не знал, как нам помириться.

Ада все еще оставалась моей женой, но ее будто подменили.

Она орала, обвиняла меня, что я не хочу детей, что я враг.

А я стоял в той палате, сжимая кулаки, и не понимал, как до этого дошло?

Позже понял. Это были гормоны. Она готовилась к забору яйцеклеток для ЭКО, не сказав мне. Ее настроение скакало, как чертов мяч, который я не знал, как поймать.

Мы молчали неделю, как враги, живя в одной квартире, как в коммуналке. Я хотел все исправить, но не знал как.

Ему одержимость ребенком выходила за границы. А я как будто стал пустым местом.

Я откидываюсь на сиденье, в груди от воспоминаний давит, как будто кто-то засунул туда камень. Я вспоминаю те больничные коридоры, когда ждал ее.

Первый выкидыш, второй – после того чертового гололеда.

И когда она думала, что мне все равно на то, что происходит, я сидел под чертовым кабинетом и представлял, как врачи выскребали из нее нашего ребенка.

Дважды.

Я ничего не мог сделать. Ничего. Это чувство – как нож в ребра.

Слишком болезненно.

И оно тянет меня назад, в детство. Туда, куда я не хотел никогда бы возвращаться.

Но Ада все равно заталкивает.

В те же коридоры, с тем же запахом лекарств, только на койке моя мама. Вокруг нее крутятся врачи. На меня никто и внимания не обращает.

Я пацаном был, смотрел на нее и знал, что не могу помочь. Она умирала, а я также беспомощно не мог ей никак помочь. Как и сейчас.

Делаю глоток.

Я взрослый мужик. Решаю вопросы, подписываю контракты на миллионы, сотня людей работает на меня.

А в тех коридорах с Адой я был никто. Хоть миллиарды имей – не спасешь. Не вернешь.

Ада смотрела на меня тогда, как на предателя, а я не мог объяснить, что просто хотел, чтобы она жила. Я не хотел потерять ее при родах также, как свою мать.

Я хотел ее, а не ребенка любой ценой. Но она не слышала.

И вот это ее шаг, когда она готова была подвергать себя риску опять, даже не спросив меня. Не учитывая, что я хочу.

Мне снова надо было готовиться к врачам, таблеткам, больницам. Она заранее обрекала на новый круг ада.

Я уже готов был тогда найти суррогатную маму. Но нет, Аде непременно надо было родить самой.

А я не знал, выдержит ли она? Выдержу ли я? Вытаскивать ее из депрессии было как лезть по отвесной скале – каждый шаг на грани срыва. Видеть ее пустые, как выгоревший дом, глаза очень тяжело.

Мне не хотелось туда возвращаться.

Мне нужна моя Ада – живая, здорова, моя. Не эта одержимость, которая ее пожирала. Но я не понимал, как до нее достучаться. Как сказать, что мне плевать на все, лишь бы она была рядом, а не в больничной койке.

После этого наши чувства будто раскололись. Я чувствовал себя ненужным. Функцией. Она отстранилась. Я пытался обнять – она напрягалась. Поцеловать – отводила взгляд.

Секс? Три месяца ничего. Я лежал рядом, смотрел на нее и думал: “я ей не нужен?”. Она видит во мне только "материал" для ребенка, а не мужа. Не мужчину.

Любит ли она меня еще? Или только терпит? Или я стал просто средством для ее цели?

Это жгло, как кислота. Я все исправлял, все делал, а она все равно смотрела на меня, как на виноватого. Заставляла чувствовать себя никем.

Тогда мыслей о другой женщине и не было.

Время шло. Боль очередной раз стерлась. Мы помирились.

…А потом она забеременела в третий раз.

Врач кивает, выписывает горсть таблеток и запреты целым списком.

Мы радуемся – тихо, как нарушители комендантского часа. Никто из друзей не в курсе, мы даже не говорим об этом.

Дышим шепотом. Я ловлю себя на том, что боюсь громко ступать в спальне. Боюсь обнять ее слишком крепко. Боюсь касаться.

Врач сказал "бережно", а в моей голове это превращается в "не прикасайся совсем". Я становлюсь смехотворно осторожным, придерживаю дверь, подаю ей воду, ставлю поручень в душе, меняю лампочки, чтобы не тянулась. Все, что угодно – лишь бы не риск.

Она благодарит, кивает, но где-то внутри – отдаляется. Ночью ей неудобно, я ухожу на диван. Кольнуло, я не обнимаю.

Тот, кто должен был нас