Ненавистники любви - Кэтрин Сентер

— «Высунуться»… — уточнила я. — Из вертолёта?

— Конечно, — ответила Ванесса. — Полный «Титаник». — Она раскинула руки, как Кейт Уинслет на носу корабля.

— Здорово, — выдавила я, отворачиваясь к океану, чтобы скрыть смертельный ужас в глазах. — А когда ты говоришь, что Хатч «спрыгнет»… ты имеешь в виду — прыгнет?

— Примерно так, — сказала она, подойдя ко мне, помогая расстегнуть пятиточечные ремни и пристёгивая страховочный пояс с тросом. Затем она подвела меня в точку, откуда я могла бы заснять прыжок Хатча, не мешая работе.

Я не думала, что сегодня особенно ветрено, но когда мы добрались до точки, волны оказались огромными.

Небо вдруг потемнело, сделалось каким-то грозовым.

Я достала камеру, но внутри ощутила тревогу.

Сейчас точно хорошее время, чтобы сбрасывать Хатча в океан?

Спуск звучит проще, чем он есть на самом деле. Вертолёт может безопасно опуститься только до определённой высоты над водой. Четыре с половиной метра над самым высоким гребнем — это максимум. Это считается идеальной высотой для прыжка.

Но волны на то и волны — их неспроста называют «валами». Они поднимаются и опускаются, меняются за секунды. Спасатель может прыгать, рассчитывая на 4–5 метров, а пока он в воздухе, вода успевает уйти и приземление получается с высоты в 12 метров. Или даже больше.

— Так дыхание точно выбьет, — объяснял Хатч в одном из интервью.

— А с такой высоты можно умереть? — спросила я.

— Ну, — сказал он, — это будет больно. Очень. И, скорее всего, получишь «гаражную распродажу».

— Что?

— Это когда вода ударяет тебя так сильно, что ты теряешь всё снаряжение — трубку, маску, ласты.

— Потерять ласты — это плохо, да?

— Очень.

— Насколько плохо?

Он задумался.

— Ласты — это сила и контроль. Потеряешь — и всё. Особенно в бурном океане.

А океан внизу казался явно не в духе. Определённо неспокойным.

И всё же поражало, насколько все оставались спокойны. Я слышала переговоры экипажа в гарнитуре. Пилоты невозмутимо обсуждали манёвры. Ванесса настраивала оборудование.

А Хатч ждал у открытой двери момента, чтобы прыгнуть в воду.

Для меня всё происходящее было абсолютно сюрреалистичным. Для них — обычный рабочий день.

Внизу, на боку, лежала небольшая рыбацкая лодка. Очередной вал её перевернул. Неподалёку в воде болтался человек в оранжевом спасательном жилете.

Пилоты вывели вертолёт в нужное положение. Воздушный поток от винтов начал поднимать брызги. Хатч уже сменил шлем на жёлтый, водолазный. Надел ласты поверх ботинок. Когда мы зависли, Ванесса открыла дверь и отодвинула её в сторону. Хатч подошёл к проёму и свесил ноги наружу.

— Это страшно? — спросила я его тогда, во время интервью. — Прыгать с вертолёта?

— Нет, — ответил он. И в глазах у него загорелся огонёк, подтверждающий каждое слово. — Это весело.

— Но ведь столько способов умереть, — сказала я.

— Если ты из тех, кто думает об этом в таких категориях, — сказал Хатч, — ты бы тут не работал. Ты бы даже не прошёл тренировку по плаванию.

И так было вполне ясно. А теперь — особенно ясно: я бы никогда не прошла эту тренировку. Даже просто наблюдать за Хатчем, сидящим на краю, уже вызывало ощущение падения в животе.

И вот он сделал именно то, чего мой живот так боялся. Оттолкнулся и пошёл вниз.

Кадр получился отличный. И брызги, и всё как надо.

Как только он оказался в воде, он сразу поплыл в сторону выжившего — резкими, мощными гребками, в стиле, который он сам называл «спринтом». Я приблизила изображение и снимала, как он пробивается сквозь брызги. Он доплыл до этого человека или, как здесь говорят, до «души» и через пару минут подал сигнал на корзину. Ванесса начала её опускать, и я сняла это тоже. Пока корзина спускалась, Хатч зафиксировал пострадавшего в удержании через грудь и подплыл с ним ближе.

Корзина достигла воды и на мгновение исчезла под волной. Хатч ухватился за трос и помог пострадавшему забраться внутрь. Подал сигнал и Ванесса начала поднимать. Лебёдка была закреплена на металлическом шарнире, и когда корзина оказалась на нужной высоте, Ванесса повернула рычаг, чтобы втащить её внутрь. Следом за ней — Хатч. Ему опустили крепление, он подцепил его к страховке, и его подняли тоже.

Пострадавшим оказался мужчина лет пятидесяти с лишним в гавайской рубашке — с таким видом, будто он совершенно не ожидал, что день закончится подобным образом. Видимых травм не было, но глаза были широко раскрыты, как у человека, чей мозг ещё не успел осознать, что происходит. Хатч помог ему устроиться, пилоты взяли курс на базу, а я убрала камеру.

Для чего-то такого масштабного — всё выглядело удивительно легко. Обычный, будничный вылет на спасение жизни. Наверное, только не для всех. Незадолго до посадки я взглянула на спасённого — и увидела, что он плачет.

У АНГАРА, прежде чем Хатч ушёл в раздевалку, я подошла к нему.

— Они всегда так плачут?

Он повернулся и впервые за весь день посмотрел мне в глаза. Его фирменный грустный хмурый взгляд вернулся в полной силе.

— Люди делают много странных вещей.

Казалось, в этом было что-то большее.

Хватит.

— Я что-то сделала не так? — спросила я.

Хатч вздохнул, обдумывая ответ.

— Нет. Это я был неправ.

— Насчёт чего? — в голосе зазвучало раздражение.

Он опустил взгляд, потом снова поднял.

— Я говорил с Коулом вчера вечером. Первый раз за год.

— И?..

— Я так давно хотел с ним поговорить. Но это оказалось совсем не тем, на что я надеялся. Год молчания — и всё, о чём он хотел говорить, — это ты.

— Я? — переспросила я.

Хатч кивнул.

— Он рассказал мне о тебе всё.

По его интонации — ничего хорошего.

Но что он вообще мог рассказать? Коул едва меня знал.

— Он попросил меня поучаствовать в твоём проекте «Один день из жизни». И объяснил — почему.

Он рассказал Хатчу о Салливан? Вот почему тот был мрачнее тучи весь день? Потому что Коул использовал доброту Хатча против него? И теперь тот помогает мне, хотя сам этого не хочет? Коул сказал, что только Хатч может спасти мою работу? И Хатч думает, что я тоже была в сговоре?

— Нет-нет, — быстро проговорила я. — Тебе