Ненаписанное письмо - Игорь Толич

Наверное, я лишь тогда уверовал окончательно в ее женскую сущность. Так любовно и заботливо надрываться над чужим телом может только женщина. И я мысленно благодарил ее, но вслух мало что мог произнести. Сухость сковала мне рот и отупила до состояния чурбана. Пенни бережно поила меня из чашки. Я ощущал прохладную влагу губами будто нежные поцелуи невинной девы.

Когда я проглотил не меньше полулитра, Пенни отняла чашку и сказала:

— Она уехала.

Она?..

Ах, да. Саша уехала. Саша, черти бы ее драли, уехала…

— Ты очень проницательна, Пенни, — я криво усмехнулся.

Мое выстраданное возвращение к земной жизни после тяжелой передозировки марихуаной было ничем не легче умирания. В фильмах и книгах частенько фигурируют образы зомби — воскресших из мира иного монстров, которые носятся за перепуганными людьми, чтобы их съесть. В этом смысле я оказался очень вялым и скучным зомби — ни есть, ни убивать, ни гоняться за кем бы то ни было я абсолютно не хотел. Во всем остальном я вполне мог сойти за монстра из преисподней: желто-красные глаза навыкате, земельного цвета кожа, трясущиеся конечности.

Я прежде понятия не имел, что канабисом можно отравиться. Лишь сейчас до меня наконец дошло, что это такой же наркотик, как и все остальные. И безобиден он в исключительно малых дозах. А с учетом того, насколько я неопытный наркоман, мне и в страшном сне бы не приснилось, что какие-то пятнадцать-двадцать сигарет подряд способны отправить меня на тот свет. А ведь именно столько я выкурил и надеялся просто немного забыться и поспать.

Примечательно, что знакомство с любым веществом, явлением или человеком мы всегда начинаем примерно одинаково — осторожно, крадучись, тайком.

Мы порой долго присматриваемся к людям и относимся с недоверием к незнакомой еде. Приступая к новому делу, сначала разведываем обстановку и решаем, с какого края к нему подступиться. Если на первых этапах ничто не смутило и не выбило из колеи, со временем мы становимся смелее и позже напрочь забываем об опасности, потребляем и впитываем напрямик, попадая в первую, но уже прочную стадию зависимости, если кто-то или что-то нам по нраву. Следующим этапом мы начинаем увеличивать дозировку — больше, больше… Больше любви, больше внимания, больше порции, больше амбиции.

Но однажды происходит сбой: лимит исчерпан, карта памяти перегружена, импульс больше не достигает адресата. И наступает крах. Крах, через который неизбежно проходят все, в том числе влюбленные наркоманы. Любовь — тоже своего рода наркотик, причем довольно тяжелый и пагубный. Выделить в нем одну единственную отравляющую цепочку сложно, будь то секс или эмоциональный фон. Но любовная зависимость насколько же настоящая, как любая другая — адреналиновая, кокаиновая, табачная или алкогольная.

Дорогая Марта, я не стану лукавить и глупить, что страдания моих последних месяцев — эта наркотическо-любовная ломка, связанная с твоим именем, — результат всего одной какой-то привязанности. Вместе с тем я вынужден отметить, что появление Саши в некотором роде освободило меня от зависимости к тебе. Однако сейчас я рассматривал такую терапию как эксперименты в психиатрических лечебницах начала двадцатого века над больными, которых пытались пересадить с опиума на героин. В итоге приходилось избавляться сразу от двух зависимостей, каждая из которых укрепилась и забралась глубоко в ткани.

Мне пора было прекратить заниматься самолечением и экспериментировать над телом и душой. Мне осталось преисполниться надеждами ко времени, которое способно все стереть и переиначить. Но, по всей видимости, я еще слишком мало прожил, чтобы окончательно успокоиться. А сейчас жизнь ворочалась во мне будто Чужой из знаменитой кинокартины Ридли Скотта.

Пенни взяла меня за руку и поднесла к своему лбу.

— Все хорошо, — сказала она не самым убедительным образом.

— У тебя выходной? — спросил я.

— Да.

— Как там Сэм?

— Он в порядке.

— Пенни, ты знала его семью?

— Нет.

— Как думаешь, он скучает по ним?

Пенни удивилась моему вопросу. Наверное, подумала, что у меня горячка.

— Да, — ответила она чуть погодя. — Но Сэм добрый. У него есть сила.

— Какая сила, Пенни?

— Доброта.

Я улыбнулся. Сжал ее ладонь, державшую мою руку, дотронулся губами до грубоватой желтой кожи на костяшках и поцеловал.

— Если твой будущий муж станет обижать тебя, зови меня. Я настучу ему по голове. Я у тебя в долгу, Пенни.

Она засмеялась и тут же стихла.

— Джей, я хочу… — Пенни что-то достала из кармана своей робы и протянула мне.

— Что это?

Я не сразу узнал предмет и долго пытался сообразить, где я видел его раньше.

— Я нашла у тебя. Я не знала, твое это. Нашла. Давно.

Я держал свою металлическую зажигалку. Ту самую, Марта, что ты подарила мне когда-то. Ту самую, которой я расшиб окно.

— Где… где ты ее взяла, Пенни? — я кое-как приподнялся и уставился на нее то ли с благодарностью, то ли со злостью.

— Нашла, — повторила Пенни.

Верю ли я в чудеса? В то кислое, дождливое утро я мог бы поверить во что угодно. Чудом было уже хотя бы то, что я двигался, снова осязал этот мир и впредь зарекся позволять себе любые излишества, которые только здесь, на острове дважды сулили мне отнюдь не героическую кончину. Но после стольких дней безнравственного прозябания я вдруг нашел зыбкую связующую ниточку с тем миром, откуда я бежал. Миром, который был подчистую разрушен, и все-таки странным образом продолжал жить внутри маленького предмета — зажигалки с памятной надписью: «Лучшему мужчине, который пахнет кофе и табаком, от женщины, которая пахнет его любовью».

— Что здесь написано? — спросила Пенни, глядя на мои вибрирующие от волнения и отходняка руки.

— Это о любви, — ответил я и убрал зажигалку.

Она вздохнула и отвернулась. Она все поняла. Не знаю, как ей это удавалось с ее скудным запасом английских слов, примитивным образованием и, скорее всего, скромным романтическим да и жизненным опытом, но Пенни все понимала. Понимала то, что люди на большой земле не могут усвоить годами. Понимала безраздельно и всерьез — про меня, про Сэма, про Сашу, про Криса. Ей не нужны были имена и числа их возрастов, данные геолокации, состава семьи и уровня IQ. Она видела в людях другое, но гораздо большее.

Она сказала мне:

— Эта девушка приехала танцевать.

Я понял, что Пенни говорит о Саше.

— Она тебе не нравилась?

Пенни пожала худыми плечами.

— Их много. Они все приезжают танцевать. Потом уезжают.

— Она сказала,