Соль и волшебный кристалл - Эбби-Линн Норр

Эмун закрыл дверь и огляделся.

– Тут тоже ничего не поменялось.

– Это был кабинет вашего отца?

Он покачал головой.

– Нет, контора находилась в порту. Тут скорее была игровая для нас с братом – хотя когда мы научились ходить и бегать, то вряд ли много времени здесь проводили. В теплую погоду мы любили играть на улице, а в холодную – в гостиной, где собиралась вся семья.

Я положила в камин несколько поленьев, скрутила из газеты подобие фитиля и подожгла его спичкой. Потом, сунув огонь в дрова, принялась ждать, пока они загорятся.

– Давай помогу, – предложил Эмун и присел рядом. – Лучше растопку сунуть пониже, чтобы кислород мог циркулировать. – Он сложил поленья шалашиком, вниз пристроив те, что потоньше. Потом он взял новую спичку, поджег мой фитиль и сунул его в шалашик. Немного понагнетал воздух при помощи приспособления вроде подноса без бортиков, и дрова занялись, потрескивая. Весело заплясало пламя.

– Спасибо. Мне редко приходится разжигать огонь.

– Вопрос привычки, – улыбнулся он. – Я уже и не помню, сколько костров за свою жизнь разжег на берегу из выброшенных приливом коряг.

Мы уселись на диванчике. Воцарилось молчание, не то чтобы неловкое, но полное ожидания.

– Я не понимаю, как вам удалось столько прожить, Эмун, – начала я.

Его черные брови вздернулись от удивления.

– Учитывая то, что мы собой представляем, я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я знаю, что сыновья сирен не подвластны воздействию русалочьего голоса, но я не знала, что они и долголетие наследуют.

Эмун бросил на меня косой взгляд.

– Тритоны тут ничем не отличаются от сирен, да и с чего бы?

– Тритоны? – Это слово поразило меня внезапно и сильно. Я похолодела, по коже побежали мурашки.

Лицо его смягчилось.

– Ты не знала, что мы существуем. Как и большинство встреченных мною сирен.

Я потрясенно покачала головой.

– Мама говорила, что ген передается только от матери к дочери.

– Она ошибалась, но это распространенная ошибка. Я встретил только одну сирену, которая знала, что я такое, и она была очень стара. Именно она объяснила мне, что русалы из человеческих сказок на самом деле называются тритонами. Другого тритона я никогда не встречал. Кажется, мы редко рождаемся.

Я молчала; необходимость осмыслить эту информацию словно лишила меня дара речи.

– А кто твоя мать? – спросил он.

– Майра Мак’Оли. Мы с атлантического побережья Канады.

– Мне это имя незнакомо. Познакомишь нас?

Ох, как же мне хотелось, чтобы это было возможно.

– Она ушла в океан, всего пару недель назад.

– Понятно. – Эмун вгляделся в мое лицо. – Ты имеешь в виду на цикл соленой воды?

Я кивнула. В горле у меня стоял комок. Интересно, мне когда-нибудь перестанет хотеться плакать, когда речь зайдет о маме?

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Спасибо.

Эти простые слова, произнесенные устами Эмуна, значили очень много. Его собственная мать ушла в море, оставив его, оставив всю свою семью, и, хотя предполагалось, что Эмун умер и не страдал от этой потери, это явно было не так.

– То есть вы пережили кораблекрушение?

Эмун улыбнулся.

– И да и нет. Я утонул той ночью, как и все остальные на борту. Просто потом ожил.

Я снова изумленно уставилась на него.

– Я тогда был ребенком, шестилеткой. И не понял, что произошло, – думал, может, я в ад попал. Про ад иногда говорила бабушка. Только став старше, я собрал воедино свои воспоминания и нашел объяснение тому, что случилось. – Он помолчал. – С тобой все в порядке? У тебя такой вид, будто тебе нехорошо.

– Вам пришлось умереть, чтобы измениться, – пробормотала я, с трудом выговаривая слова.

Он кивнул.

– И мне, – выдохнула я.

– Значит, мы необычные, – сказал он, таинственно улыбнувшись, – и возможно, между нами есть какая-то связь, тебе не кажется?

Я согласно кивнула.

– И куда вы отправились, чем занимались?

– Это длинная история. Как только я привык к своему новому облику, я, как и любой ребенок на моем месте, отправился искать мать. Я понимал, что она такая, как я, что я такой из-за нее, не из-за отца, в отличие от брата. Михал всем напоминал папу. У меня всегда была с ней связь – мы оба отличались меланхолической тягой к морю и замкнутостью. Даже в детстве я понимал ее лучше, чем кто бы то ни было в нашей семье, включая отца, который очень ее любил.

– Но вы ее так и не нашли?

– Нет, и где-то в тридцать с небольшим – а это было очень давно – даже перестал искать. Возобновил поиски я всего несколько месяцев назад, когда у меня появилась на то причина.

– Причина искать? А что случилось?

Он сухо усмехнулся и почесал затылок, разлохматив блестящие длинные черные волосы.

– Столкнулся с незнакомцем в американском баре. От него мне досталась недостающая деталь головоломки – а заодно ушибленная голова и синяк на подбородке.

– Так вы бывали в Америке?

– Я там много лет жил, у меня даже сейчас есть собственность на побережье штата Мэн.

Я обрадованно рассмеялась.

– Так мы практически соседи! Ну или были соседями. Я родилась к северу от границы, там есть такой городок Солтфорд.

Эмуна это, похоже, не удивило.

– Я по твоему акценту догадался, что ты с северо-востока. Я много где жил и много где работал, но мое сердце всегда с Атлантикой.

Тут я его понимала. Опыт у меня как у сирены был небольшой, я плавала только в Балтике и в Атлантике, но я не могла себе представить, что любой другой океан может сравниться с его темными бурлящими глубинами, с его соленой мощью.

– Одно из моих увлечений – антикварные автомобили, поэтому я поехал в Бостон на автомобильное шоу.

Мне интересно было, один ли Эмун поехал, есть ли у него семья или дети, но не стала его перебивать.

– Вечером в последний день шоу я зашел выпить в один из студенческих баров в гавани Бостона. Я сидел у стойки, и тут рядом со мной пристроился один тип. От него пахло алкоголем, и он уже плохо держался на ногах, но бармен ему все-таки налил, и он выпил еще три виски. Я уже собрался уходить, но тут он полез в карман рубашки и вытащил украшение. Я не мог отвести от него глаз – так оно мне напомнило подвеску, которую отец заказал в подарок матери.

– Та самая украденная подвеска!

Эмун кивнул.

– Да, именно.

– Значит, она все-таки принадлежала Сибеллен. Музей этого не