Соль и волшебный кристалл - Эбби-Линн Норр

Вскоре я приуныла от масштаба задачи. Все документы, конечно же, были на польском, так что даже если в одном из них и упоминалась подвеска, установить я это не смогу. Я подумала, не попросить ли Фину, но на то, чтобы все прочесть, у нее уйдет несколько дней, а то и недель монотонной и, возможно, бессмысленной работы.

Пожалуй, куда полезнее для моей цели оказались бы старинные фотоальбомы. Может, там отыщется изображение какой-то дамы с подвеской?

Я аккуратно сложила документы в коробку, закрыла ее, поставила на место и принялась искать другие коробки с датами раньше весны 1869 года.

Пролистав еще три коробки, я поняла, что всерьез проголодалась – у меня отчаянно сосало под ложечкой. Убрав последнюю коробку на место, я вздохнула и потянулась. Никаких фотографий, а если в каком-нибудь письме было что-то про подвеску, какое-то доказательство, я бы все равно это пропустила. Я чуть не скрежетала зубами от беспомощности. Все без толку!

Я заперла помещение, которое мысленно назвала архивом, и пошла в кабинет Мартиниуша убрать ключ на место.

Там было почти так же мрачно, как в архиве, который я покинула минуту назад. Вот бы в камине горел огонь! А в кресле у огня сидел бы сам Мартиниуш. Он-то точно мог рассказать мне про эту загадочную подвеску.

Я обвела кабинет взглядом и вдруг заметила в дальнем от входа краю стеллажа ряд толстых книжек с красными корешками. Я присела у нижней полки и достала одну. Фотоальбом. Так-то лучше, только вот люди были одеты как в восьмидесятых, слишком уж поздно.

Я быстро перелистала все альбомы, ища хоть один датированный. Тщетно! Фотографии стали черно-белыми, потом пожелтевшими от старости, но, судя по имевшимся подписям, ничего раньше 1923 года тут не было.

Я со вздохом убрала последний альбом на место.

И тут неудача.

Усевшись под мансардным окном, я поджала ноги и теперь уже недовольно оглядела помещение.

– Может, дашь мне подсказку, старина? – спросила я кабинет Мартиниуша. – Чем так важна эта подвеска?

Скользя глазами по полкам, я заметила потертый том в кожаном переплете – а не тот ли это дневник, что вела пани Александра Ига Новак? Мартиниуш еще перевел его, хотя, вероятно, не весь, для меня на английский. На корешке не значилось ничего, но я была уверена, что не ошиблась. Мне захотелось снова подержать в руках оригинал, так что я встала, взяла дневник и снова устроилась под окном. Улыбнулась, поглаживая старую, потрескавшуюся по швам кожу. Поднеся дневник к носу, вдохнула запах старой бумаги, который успела полюбить.

Из трещины в переплете вылетел пожелтевший листок бумаги и упал мне на колени.

На рисунок упал свет из окна, и сердце мое екнуло. По сути, это был грубый набросок, но то, что на нем изображена та самая подвеска, сомнений не вызывало. Продолговатая форма и странный символ, обвивающий аквамарин.

Под рисунком было что-то написано по-польски, а ниже шли какие-то подсчеты. Может, это что-то вроде квитанции? Ни имени, ни адреса продавца я не отыскала или не опознала. Мне требовался перевод.

Чувствуя, как отчаянно колотится сердце, я взяла листок и вылетела из кабинета Мартиниуша. Прыгая через ступеньки, я добежала до вестибюля.

– Фина! – крикнула я и, тяжело дыша, стала ждать ответа.

– Я здесь, – донесся до меня встревоженный ответ, и она появилась в коридоре справа от меня. – Я здесь. Что случилось?

Мы встретились на полпути, и я протянула ей листок.

– Вы можете это перевести?

Она нахмурилась, изучая рисунок и подпись.

– Это вот та подвеска?

– Да, она самая.

Фина изумленно глянула на меня.

– Вы и правда что-то нашли. Прямо как по волшебству. Где вы это взяли?

– Она лежала в дневнике пани Александры. Это ведь квитанция, да? На покупку подвески?

Она перечитала записку, морща лоб.

– Интересно. Это квитанция, но не в том смысле, который вы имеете в виду. – Она провела тонким пальцем по подписи под рисунком. – Кто-то заплатил Райнеру Файгелю – это получатель – вознаграждение за находку.

– Вознаграждение за находку?

Фина кивнула.

– Да, так указано в графе «Оказанные услуги». По сути, это расписка. – Она вернула мне листок. – И платил, разумеется, кто-то из Новаков, посмотрите на подпись внизу.

Я нашла взглядом каракули внизу расписки, и по коже побежали мурашки, будто меня коснулось дыхание призрака. Если бы я отнеслась к своей находке повнимательнее, заметила бы все сама еще в кабинете Мартиниуша.

Подпись внизу документа принадлежала мужу Сибеллен, Матеушу Новаку. Я с открытым ртом уставилась на это имя.

– Дата, Фина, – хрипло прошептала я. – Посмотрите на дату.

Глядя через мое плечо, она прочитала вслух:

– Семнадцатое мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года.

Я уставилась на Фину. Сначала на ее лице ничего не отразилось, но потом она наконец поняла и встретилась со мной изумленным взглядом.

– Это ведь должно что-то значить, да? – потрясенно сказала она.

– Не знаю, но если не значит, то совпадение невероятное.

Расписка была составлена за день до крушения «Сибеллен».

Глава 17

Я хотела рассказать Антони про Лидию только после ужина, но способность вести себя естественно я потеряла еще до еды. К тому моменту, как мы дошли до столовой, Антони три раза спросил меня, не случилось ли дурного. Два раза я попыталась его убедить, что все хорошо, но на третий предложила поговорить после ужина.

Он схватил меня за руку и развернул к себе.

– Зачем ты меня мучаешь? Никакого «после ужина», пожалуйста. Если что-то произошло и ты можешь мне об этом рассказать, то рассказывай. Зачем ждать, пока я поем? Чтобы меня потом стошнило? – Антони коснулся моих щек своими теплыми пальцами. – Что-то случилось с твоей мамой? От нее почти не было вестей с тех пор, как она уехала. – Он нахмурился, глаза его потемнели от тревоги. – Ты уезжаешь к ней?

Я накрыла его ладони своими.

– Нет, мама тут ни при чем. – Как всегда, когда речь заходила о ней, в сердце у меня заныло.

– Тогда в чем дело?

Я вздохнула. Мышцы живота напряглись и задрожали от страха. Противостоять демону шторма, приливной волне, эгоистичному ублюдку, решившему разжиться плавниками акулы, – всегда пожалуйста, а вот рассказать любимому что-то, что неизбежно ранит его и чему он может не поверить, просто язык не поворачивался. А вдруг ему проще будет обвинить меня в безбожном вранье, чем допустить, что я хочу дать ему шанс поговорить с сестрой прежде, чем власти до