Невеста Волка - Зоя Берг

— Не всегда, — говорит он тихо.

— Тебя — никогда!

Рука поднимается раньше, чем я успеваю подумать.

«Сейчас я влеплю ему пощечину!».

Звонкую, громкую, глупую, идиотскую пощечину. Потому что… потому что слова закончились и надо куда-то деть это все…

А он… Он перехватывает мою руку. Быстро. Без усилия. Просто — берет. И тянет — не резко, но уверенно — к себе. И я оказываюсь близко. Очень-очень близко.

Его глаза как будто светятся в полутьме. Глаза волка. Глаза мужчины. Рука у меня на запястье. Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

И я думаю — той частью мозга, которая еще как-то работает: он сейчас меня поцелует?

Или… просто отпихнет?…

Глава 39

Он тянет меня к себе. Я делаю крошечный шаг. Между нами — сантиметры и весь этот вечер, и все предыдущие вечера, и «это не влияет на наш договор», и рука на спине там где вырез.

— Бесчувственный чурбан, — шепчу я.

— Слишком чувственная для меня, — говорит он тихо.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Потом — целует.

Не спрашивает. Не предупреждает. Просто наклоняется — медленно, как будто дает время передумать — и целует. Очень аккуратно, осторожно и даже как будто бы нежно. Как будто спрашивает — «да? ты уверена? ты хочешь?».

Я закрываю глаза, а он… он отстраняется.

— Ты… — начинает.

Я смотрю на него — на это лицо, которое я так и не научилась читать, — и думаю: вот момент, когда можно сказать «нет» или «подожди» или «нам не стоит». Когда все еще можно остановить, а утром сделать вид что ничего не было. Потому что все это неправильно. И все это странно. И все это мне… не нужно? Или…?

Я думаю об этом примерно полсекунды. А потом тянусь к нему сама.

Не потому, что не могу иначе. Потому что не хочу иначе. Вот и все — все объяснение моим слезам, и ревности, и колкостям. Я хочу его поцеловать, я хочу, чтобы он держал меня в объятиях, я хочу, чтобы его рука была на моей талии, на моей спине. Я понимаю это именно сейчас, именно здесь, когда он наконец-то меня поцеловал, и у меня от его поцелуя по всему телу побежали огненные мурашки.

«Какая банальщина, — шепчет внутренний сарказм, — Ты влюбилась в своего тюремщика».

«Да ну тебя к черту».

«К черту!».

А потом закрываю глаза и целую Влада. Потому что я так хочу.

Его губы горячие, терпкие и почему-то горько-соленые. Это его вкус? Или это мои слезы? Оба варианта, наверное.

Он прижимает меня к себе. Сильно и при этом бережно. И я чувствую, как мои колени начинают дрожать. И тогда он легко — словно я пушинка, словно это самое естественное движение — подхватывает меня на руки и несет к кровати.

Он умеет.

Это я понимаю быстро — с первым же касанием, с тем как его руки находят то, что нужно расстегнуть, тянут то, что нужно снять. В этой почти полной темноте. Уверенно и без спешки. Как будто у него есть время. Как будто он никуда не торопится.

Я тороплюсь — сначала. Потом перестаю.

Потому что он не дает. Не грубо — тихо, настойчиво, методично замедляет. Его руки — те самые, которые подписывали документы и закрывали сейф и лежали у меня на спине на том проклятом приеме — сейчас совсем другие. Медленные. И да — нежные. Снова нежные. И я опять удивляюсь, потому что нежность — совсем не то, что я от него ожидала. Совсем-совсем не то. Но мне… мне это нравится.

Мне нравятся его руки — ласково гуляющие по моему телу. Мне нравятся его пальцы перебирающие мои волосы, мне нравятся его губы — на шее, на ключице, на груди, на животе. Так будто он пытается изучить и запомнить каждый сантиметр моего тела. Я чувствую каждое его касание, как будто моя кожа отзывается на прикосновение электрическими импульсами. Как будто она сама льнет к нему, жаждет его прикосновений и его любви.

А он — он все еще не торопится. И эта его неторопливость начинает сводить меня с ума. Он везде остается чуть дольше — на секунду, на долю секунды — и я понимаю, что просто теряю голову, что я уже абсолютно не в состоянии думать, анализировать, понимать, что происходит. Я — один сплошной оголенный нерв, жаждущий его прикосновений, жаждущий его губ, его рук, его дыхания, его поцелуев, его тела.

— Влад, — говорю я.

Получается не так как я планировала. Скорее не слово — выдох.

— Я с тобой, — отвечает он.

И я всхлипываю. Но уже не от злости или боли. Да. Больше уже нет.

— Все хорошо? — глаза в глаза.

— Да, — шепчу я.

У него сильные, уверенные, умелые, но очень мягкие руки. Теплые и мягкие. Да и сам он… Не то, чтобы я думала о том, какой он в постели… но то, что он будет не таким же как везде — точным, закрытым, с той рассчитанной дистанцией, которую он держит всегда, а… таким как сейчас — это неожиданно.

Потому что здесь и сейчас он другой. Не мягкий — это неправильное слово. Просто… внимательный. К тому что я чувствую. К тому как реагирует мое тело — и он это замечает, и меняет, и снова замечает. Как будто я — задача, у которой есть решение, и он намерен его найти.

Вот уж не думала, что методичность может быть такой… действенной.

— Ты думаешь, — не спрашивает, констатирует.

Я открываю глаза.

— Откуда знаешь?

— Вижу.

— И что?

Он смотрит на меня — в темноте, почти вплотную — и в этом взгляде что-то такое, чего я раньше не видела. Не закрытость. Не холод. Не та стеклянная непроницаемость, за которой он прячется в кабинетах, на приемах, за переговорным столом. И за которой он пытался прятаться и с Антоном, и со мной. Что-то живое. Очень сосредоточенное. Только на мне.

— Перестань, — говорит он тихо.

— Что — перестань?

— Думать.

И его руки прикасаются так, там, именно там и именно так, что думать действительно становится сложно.

Я и перестаю думать вообще. Потому что он