Это по-настоящему - Эрин Уатт

Его промокшая от пота футболка прилипла к груди, и я задумываюсь о том, как же все-таки должно быть жарко под этими прожекторами. И еще я могу в деталях рассмотреть твердые рельефные мускулы на его груди.

– Привет, – говорю я.

Он откручивает крышку и делает глоток воды.

– Привет.

Его голос звучит более хрипло, чем обычно, – наверное, потому, что он только что полчаса пел на сцене.

– Ты очень здорово выступил.

– Спасибо.

На мгновение повисает неловкая тишина. Я жду какого-нибудь ироничного комментария, вроде того, что я, наконец, созналась в том, что на самом деле мне нравится его музыка, но он ничего не говорит. Вместо этого подходит к дивану и падает на него с тяжелым вздохом. Через секунду я тоже подхожу и сажусь рядом с ним.

– Что случилось? – напрямик спрашиваю я.

Он закусывает нижнюю губу. Со лба у него срывается капля пота, падает на щеку и стекает по подбородку, покрытому легкой однодневной щетиной.

– Я не сыграл ничего нового, – наконец говорит он.

Я морщу лоб:

– А что, должен был?

– Нет, но… – Он закрывает бутылку и ставит на маленький столик перед диваном.

– Тогда в чем проблема? Ты потрясающе выступил. В зале все с ума сходили.

– Знаю. – Он опять вздыхает. – Ты не поймешь. Просто… все время петь одни и те же песни, раз за разом… это временами утомительно.

Я только еще сильнее начинаю хмуриться:

– Но разве не этим ты обычно занимаешься? Ты же не пишешь по новой песне к каждому концерту. У тебя просто нет другого выбора, кроме как петь старые.

– Нет. То есть да. Ты права, на концертах это так и устроено. Но в то же время ты ошибаешься, потому что это не то же самое. Точнее… – Его взгляд становится отсутствующим. – Каждый раз, когда я выхожу на сцену, все по-другому. Песни те же самые, но аудитория, энергетика – это каждый раз новое.

– Но что тогда сегодня изменилось? – непонимающе спрашиваю я.

Он раздраженно вздыхает:

– Да все этот дурацкий кризис. Внутри меня рождается музыка, Вонн, но она не может выйти наружу. Я уже два месяца ничего не записывал. Когда что-нибудь записываю в студии, получается фигня какая-то. Но в моей голове это звучит иначе! Я могу писать музыку. Я на это способен. Но у меня не получается правильно передать то, что рождается внутри. Понимаешь?

Я медленно киваю.

– Может, это не вполне то же самое, но у меня такое бывает иногда с рисованием. В школе я много занималась художественным мастерством, но бывали времена, когда я вообще не могла рисовать. Особенно когда у меня появлялось чувство, что это как работа. Я торопилась, чтобы выполнить задание, но когда нет вдохновения, рисовать очень сложно.

Или еще когда готовлю. Иногда на меня находит, и тогда я могу сотворить что-нибудь удивительное из остатков продуктов в холодильнике. Как в тот раз, когда я сделала манты с курицей из остатков куриного бульона. А если вдохновения нет, я могу готовить одно и то же день за днем – мясную запеканку, или пасту, или гамбургеры. И я, конечно, пытаюсь как-то все это украсить, но все равно надоедает. Думаю, поэтому я и начала пробовать новые рецепты.

Окли ворчит:

– Проблема в том, что у меня есть вдохновение.

– Тогда откуда взялся кризис, как ты думаешь?

– Если бы я знал, черт меня побери!

Я размышляю над его словами.

– Мой папа говорил, что решение любой проблемы уже существует в нашей голове. Он бы, наверное, посоветовал тебе помедитировать или что-нибудь в этом духе.

– И как, работает?

Я морщусь:

– Честно говоря, не особенно. Как-то раз он поехал на десятидневный ретрит в Индию, и когда вернулся, медитация была у него ответом на все вопросы. Получила плохую оценку за контрольную по химии? Иди помедитируй. Поссорилась с подругой? Закрой глаза и ищи состояние дзен.

Я прикусываю щеку с внутренней стороны. С того дня, как они погибли, я больше не могла найти это состояние. Стоило мне закрыть глаза – и я видела автокатастрофу. Эти кошмары закончились только через год. Так что мне медитация не помогает.

Я вздыхаю:

– Возможно, советам моего отца вообще не стоит следовать. Некоторые решения моих родителей были крайне непродуманными.

Окли с любопытством смотрит на меня:

– Да? И какие же?

– Ну, например… – Я на мгновение умолкаю, потому что мама с папой иногда такое вытворяли, что сложно выбрать что-то одно. – Как-то раз отец потратил все наши сбережения на отпуск, чтобы купить чертовски дорогую лодку, хотя совершенно ничего не понимал в этом. Он клялся и божился, что она обязательно окупится, мы будем все на ней кататься, и все будет просто прекрасно. Так что вместо того, чтобы поехать в Диснейленд, как планировалось, мы поехали кататься на нашей новенькой лодке – и через десять минут она перевернулась.

– Ну, я бы не сказал, что это его вина, – осторожно говорит Окли, но я вижу в уголках его губ улыбку.

– А вот еще: как-то раз они с мамой решили, что мы поедем в путешествие на машине через всю страну, с Западного побережья на Восточное и обратно. Но они даже не подумали пройти техосмотр перед поездкой, так что коробка передач сломалась где-то в Неваде и мы почти на сутки застряли в пустыне. Честное слово, над нами уже начинали собираться стервятники!

А вот теперь Окли от души хохочет. И я рада, что мне удалось поднять ему настроение, что грусть в его глазах пропала и морщины на лбу разгладились.

– Так что в целом мои родители любили приключения, но были совершенно безответственными. Они ничего не планировали заранее. «Живи сегодняшним днем» – вот их девиз.

Мне стыдно за ту обиду, которую я чувствую. Потому что мамы с папой больше нет. Я их люблю и очень скучаю. И я не вправе на них злиться за то, что они хотели взять от жизни максимум и действовали под влиянием момента.

Но все-таки я злюсь. По крайней мере немного. Почему они не делали накоплений? Почему рефинансировали кредит на дом ради того, чтобы поехать на сафари в Африку? Мы могли вообще не ездить на сафари! Можно было вложить эти деньги в оплату обучения для Шейна и Спенсера. Или для меня. Пейсли еле удалось сохранить дом, потому что страховка тоже была крайне скромной. И после этого у нас почти ничего не осталось.

Вдруг я чувствую ладонь у себя на колене. Слегка подпрыгиваю от неожиданности, и мое сердце начинает стучать быстрее: я смотрю вниз и вижу, как пальцы Окли слегка меня поглаживают.

– Ты имеешь право на них сердиться, – угрюмо говорит он. – Если кто-то умер, это еще не значит, что он моментально стал святым. – Он снова поглаживает мое колено и потом убирает руку. – Но, по крайней мере, твои родители… они у тебя были.