Шевалье (Рыцари). Книги 1-3 - Жюльетта Бенцони

— Я недавно была в часовне. Неподалеку встретила пастуха с его баранами.

— Потом расскажешь! — вышел из себя Оливье. — Сказал же, дай пройти!

— Задержитесь на минутку! Позавчера он видел мадемуазель Од. Она была не одна, а с какой-то дамой.

— С дамой? Там, наверху? С какой дамой?

— Он не знает, но они обменялись несколькими словами, и мадемуазель Од ушла в слезах.

— Если он не знает имени этой женщины, то, может быть, он запомнил, как она выглядит? У пастухов обычно хорошее зрение.

— Он описал ее, как смог, и это навело меня на мысль...

— Кто она? Говори же, черт возьми! Хватит воду в ступе толочь!

— ...я вспомнила, о чем две недели назад толковали на рынке в Кастеллане. Кажется, дама д'Эспаррон, овдовевшая два года назад, гостит в Шастей, у своей кузины.

— Агнесса де Барьоль? Од встречалась с ней?

— У меня такое впечатление, что если это не она, то очень на нее похожа... Вот так!

Барбетта едва успела отстраниться: таща лошадь за собой, Оливье ринулся прямо на нее, во дворе вскочил в седло и поскакал прочь из замка с чувством огромного облегчения — наконец-то под ним был настоящий боевой конь, а не мул каноника. Наконец-то! После многих лет он снова становился самим собой. И тут же между ним и конем, которого он не знал, установилось полное, абсолютное взаимопонимание. Так и должно было быть, а кроме того, Оливье знал здесь каждый камень, каждую впадину, каждый куст, иначе на непростых дорогах он свернул бы себе шею, а конь переломал бы ноги.

— Его зовут Ланселот! — прокричал ему Тонен, когда он вихрем вылетел из замка, и это имя понравилось Оливье.

Закат полыхал золотом и пурпуром, когда он покинул Валькроз, и была уже темная ночь, когда Оливье миновал Триганс, когда-то столь дорогой его сердцу. Несмотря на спешку, он все же вынужден был замедлить шаг, чтобы объехать плохо различимые в темноте препятствия, но, несмотря ни на что, продолжал скакать вперед и добрался до Комбса, где сделал остановку на берегу Артюби. Городишко приютился на склоне скалы, у церкви. Было слишком поздно стучать в какую-либо дверь и расспрашивать о тех, кого он искал, и ему пришлось ждать наступления дня. На рассвете Оливье узнал, что двух странников на самом деле видели здесь накануне, но останавливались они лишь ненадолго, и им снова овладела тревога: было безумием карабкаться в конце дня на высокое и пустынное плато, где, кроме старых полуразрушенных каменных домов, невозможно было найти никакого убежища...

Соблюдая осторожность, иногда даже ведя Ланселота на поводу, он взобрался по крутому склону и вздохнул с облегчением, выбравшись наконец на свободное пространство, где смог пустить коня галопом, не боясь сбиться с пути, так как дорога прорисовывалась довольно отчетливо. Он всматривался в горизонт с тоской в сердце, спрашивая себя о том, где же Реми и Од.

И вдруг, завернув за угол большой скалы, он их увидел. Они шли бок о бок, как люди, которые никуда не торопятся, но впечатление глубокой грусти исходило от этих двух силуэтов, затерянных в бесконечности пространства. С победным криком Оливье пришпорил коня, догнал их, проскакал дальше, потом, резко осадив, повернул назад и вернулся к путникам, пораженным разнообразием чувств, отраженных на их лицах: радостью на лице Реми и неуверенностью на лице Од, словно она увидела нечто, способное доставить ей боль. К ней он и обратился, улыбнувшись другу и схватив уздечку мула, который следовал рядом с девушкой:

— Что бы ни сказала вам мадам д'Эспаррон, она солгала! Я никогда не любил ее, — сказал он с такой яростью, что Од вздрогнула, не будучи готовой к столь резкой атаке.

А между тем Оливье продолжал:

— Я люблю вас, и, кажется, давно, и желаю взять вас в жены... если вы, если вы согласны стать моей женой!

О! Каким светом озарилось лицо Од, на котором еще не высохли следы недавних слез! Но тревога еще жила в прозрачной голубизне ее глаз, и Оливье догадался, о чем она думает.

— Так как Храма уже нет, то и мои обеты больше не существуют. Отец Ансельм подтвердил мне это. Он обвенчает нас, если вы согласны выйти за меня, и если Реми не будет против, — добавил он, поворачиваясь к другу, который, не в силах от волнения произнести и слова, только кивнул головой. Оливье подошел к Од и, все еще не решаясь прикоснуться к ней, преклонил колени:

— Я уже не юноша. Я на двадцать лет старше вас, но я так люблю вас! Од, Од, умоляю, ответьте! Желаете ли вы принадлежать мне, как и я буду принадлежать вам?

Тогда она протянула ему руки. Он взял их в свои, поднялся, и девушка оказалась в его объятиях.

— Всей душой, всем телом я хочу быть вашей, сеньор мой, потому что не помню дня, когда бы не любила вас...

Она обратила на него свое сияющее лицо, и Оливье осталось лишь наклониться, чтобы поцеловать ее в губы...

Над их головами взлетела потревоженная славка и устремилась прямо к солнцу...

Очень скоро, сидя на крупе Ланселота, обхватив Оливье руками, Од вернулась в Валькроз.

Эпилог

Когда неделю спустя она опустилась на колени рядом с Оливье в часовне замка, на ней было алое платье, вышитое золотом, подаренное королевой Маргаритой Провансальской Санси де Синь по случаю ее бракосочетания в Сен-Жан-д'Акре. Накануне она положила на алтарь рубиновую застежку, подаренную другой Маргаритой, той, что нашли мертвой за два месяца до этого в тюрьме замка Шато-Гайар. Она не хотела носить ее, предпочтя принести в дар Богоматери...

Учитывая обстоятельства, обрученные хотели обвенчаться тихо и незаметно, но в Провансе невозможно утаить праздник. Барбетте пришлось, начиная с вечера, выдержать натиск нескольких веселых кавалькад местной знати, нагрянувших со стягами и гербами, чтобы вручить подарки и поучаствовать в свадьбе. А в вечер свадьбы дамы, многочисленные и блистательные, повели к брачному ложу дочь Матье де Монтрея... но среди них не было дамы д'Эспаррон.

Год спустя разрушенная башня была восстановлена. В развалинах, среди останков трех человек, нашли обугленное, но целое и все еще узнаваемое тело. Все это сложили в мешок вместе с обломком скалы и сбросили с высокого берега