Когда отцветает камелия - Александра Альва

Эри приоткрыла веки, борясь с сонным наваждением: она лежала на боку, подтянув колени к груди и подложив руку под голову. Кто-то коснулся прохладной ладонью её запястья, и художница разглядела изящные длинные пальцы с чёрными острыми ногтями, напоминающими когти. Эри попробовала поднять взгляд выше, но тут же провалилась обратно в своё тёмное видение. Голоса едва слышно перешёптывались, и чем больше она вслушивалась, тем понятнее становились фразы:

– Выглядит точно так же, как и наша Цубаки!

– Я вижу. Неужели это и правда она… Обязательно было опаивать её до такого состояния?

– Но вы сами сказали: если увидим похожую девушку, нужно сразу привести её к вам. А эта собиралась сбежать от старика Кимуры, и я не знал, что ещё предпринять.

Обладатель приятного голоса выдохнул и крепче сжал запястье Эри, отчего по её телу пробежали покалывающие искорки.

– Это точно Цубаки, я узнаю остатки сильной ауры.

При этих словах голос говорящего ещё больше понизился, и его тонкие пальцы переплелись с её собственными.

– В ней ещё есть немного старой энергии, но способность уже не работает так, как раньше. Поверить не могу, что спустя почти триста лет она снова здесь…

Темнота вокруг становилась всё плотнее, и Эри больше не могла противиться сну, который сомкнулся над ней, как толща воды над утопающим. Последнее, что она смогла услышать перед тем, как глубоко заснуть:

– А сейчас унеси её, только без лишнего шума. Цубаки пока не должна видеть нас такими, но я уверен, она обязательно вернётся сама.

Глава 2

Дурные предзнаменования

Очнувшись, Эри подняла тяжёлые веки и с трудом перевернулась на спину: левая рука затекла и онемела от неудобной позы, а по телу пульсирующими волнами расходилась усталость, словно художница полночи носила на спине мешки с рисом, – не самое приятное чувство.

Ещё немного полежав неподвижно, она всё же приподнялась на локтях и приложила ладонь ко лбу – на коже выступила испарина, и, кажется, её лихорадило.

– Как я оказалась здесь? – прошептала Эри, оглядывая знакомую комнату.

Детская в родительском доме оставалась прежней, словно ничего не изменилось с тех пор, как она уехала в Токио: те же старые рисунки, которыми были обклеены стены, шкаф, ломившийся от книг и томиков манги, и пыльный стол, где родились её первые картины.

Сейчас этот вид навевал воспоминания о временах, которые Эри предпочла бы забыть, поэтому она медленно выдохнула и бросила случайный взгляд на ближайшую бумажную перегородку – фусума14, на которой до сих пор оставались следы её творения: дерево сакуры с опадающими лепестками, написанное тушью прямо на стене.

Казалось, что соцветия выглядели не так, как обычно, но разве мог кто-то незаметно подрисовать ненужные штрихи, пока Эри не было? Она приподняла брови и дотронулась до фусума, проведя пальцами по шершавому материалу, – на нём выступали небольшие округлые пузыри разного размера, будто плотная бумага вздулась от влажности.

По руке сразу пополз холодок, похожий на незримое щупальце, оплетающее пальцы, кисть, предплечье… Эри дёрнулась, разрывая прикосновение, и наваждение схлынуло, оставив за собой смутное беспокойство, от которого перехватило дыхание.

Когда шум в ушах утих, художница начала различать звуки включённого телевизора и звон тарелок, доносившиеся с кухни. Кажется, мама уже готовила завтрак.

– Не понимаю! – Эри запустила пальцы в волосы, растрепав и без того помятую после сна причёску, в попытке пробудить свою память, но в мыслях всё путалось.

Она помнила, как встретила странного служителя и парнишку Кэтору в святилище, а потом, кажется, выпила чая… И ничего больше, кроме голоса, от воспоминаний о котором по затылку пробежали мурашки.

«Что происходит?»

Встав с кровати, Эри сделала шаг, но комната перед глазами ушла в сторону, и художнице пришлось схватиться за угол стола, чтобы прийти в себя после неожиданного головокружения.

– Так, спокойно. Всему должно быть объяснение.

Она сдула упавшую на глаза чёлку и всё же сдвинула фусума, выходя в наполненный мягким светом зал и направляясь на кухню.

У плиты стояла маленькая женщина лет пятидесяти, госпожа Цубаки Айяно, и жарила любимый омлет Эри, закручивая лопаткой золотистую массу и создавая аккуратный рулет.

– Доброе утро, мам! – Художница налила в стакан холодной воды из-под крана и села за низкий стол, скрестив ноги перед собой. В залитой утренним светом просторной кухне ей стало легче.

– Доброе утро! Ты вчера так поздно вернулась, я тебя не дождалась. – Женщина поставила перед дочерью тарелку с яичным рулетом, украшенным смешной рожицей из листьев водорослей нори, и устало улыбнулась. – Повеселились с Хару?

Все друзья Эри разъехались из маленького города: большинство из них тоже учились в Токио и редко возвращались домой. Только её лучший друг с младшей школы – Сато Харука – уже закончил обучение и остался здесь, чтобы продолжать семейное дело по изготовлению лучших кимоно в префектуре.

– Я плохо помню, что вчера было. Думала, ты меня в кровать уложила и помогла раздеться, – увильнула от ответа Эри, ведь с другом она даже не виделась.

– Нет, я с вечерней смены, поэтому сразу легла спать. Ты хорошо себя чувствуешь? Приготовить тебе мисо-суп с ракушками?15

Женщина дотронулась ладонью до лба дочери.

– Тебя даже не волнует, что я гуляла где-то посреди ночи? – спросила Эри скорее в шутку и положила в рот золотистый кусочек омлета, довольно прикрывая глаза от нежного вкуса.

Мама фыркнула и махнула рукой:

– Ты уже не в младшей школе, милая. Я что, не знаю, как молодёжь проводит вечера? Ты столько времени посвящала учёбе, что стыдно было бы тебя ограничивать в таких вещах, особенно когда ты в кои-то веки вернулась домой.

От этих слов или же от тёплых солнечных лучей, коснувшихся лица, Эри захотелось улыбнуться, и она сказала тихо:

– Спасибо.

Всё же спонтанная покупка билета на поезд до Камакуры оказалась самым правильным решением.

Утреннее умиротворение нарушил неожиданно завибрировавший телефон: на экране высветился будильник с пометкой «собеседование!!!», и Эри тут же вскочила, на ходу закидывая в рот остатки омлета.

– Только не говори мне, что ты опять за старое?! – От былого спокойствия и добродушного тона мамы не осталось и следа – она поставила стакан