После развода не полюбим - Алсу Караева

— А наши мечты? — выдавливаю я, чувствуя, как лицо горит от стыда и боли. — Дом, который мы хотели купить у моря? Дети, о которых мы говорили?

— Все меняется, — он отворачивается, и этот жест как последний гвоздь в крышку гроба наших отношений.

— Посмотри мне в глаза! — неожиданно даже для себя я повышаю голос, и он вздрагивает. — Хоть раз будь честным до конца! Ты любишь ее?

Он медлит секунду, затем поворачивается. В его глазах что-то мелькает, возможно, удивление от моего внезапного напора.

— Да, — произносит он тихо. — Люблю.

Это признание обрушивается на меня подобно лавине.

В груди словно что-то обрывается с глухим звуком. Воздуха не хватает, я судорожно хватаю ртом кислород, как выброшенная на берег рыба.

Медленно достаю из кармана связку ключей. Они звенят в дрожащих руках, словно погребальные колокольчики. Ключи от квартиры, от машины, от дачи его родителей, куда мы ездили на выходные.

От жизни, которая больше не моя.

— Значит, все кончено? — спрашиваю последний раз, цепляясь за призрачную надежду. Голос звучит надломленно, будто принадлежит не мне, а какой-то другой, сломленной женщине. — Окончательно?

Он кивает, не колеблясь ни секунды. Его глаза две темные бездны, в которых я не вижу ни единого проблеска сожаления.

— Окончательно.

Сказать про ребенка?

Еще одна надежда тлеет в груди, как последний уголек в потухшем костре. Вдруг, он…

Что вдруг? Скажет, что не хочет, чтобы я уходила? Останется со мной из жалости? Будет унижать, что хочу удержать его ребенком?

Нет, если мой любимый мужчина решил… даже несмотря на всю боль внутри…

— Тебе нужна помощь? — спрашивает он, глядя на сумку. Его голос звучит отстраненно, будто интересуется у случайного прохожего.

— Нет, — выдавливаю я, хотя внутри кричу: «Да! Помоги мне! Скажи, что это была шутка, страшный розыгрыш, что ты все еще любишь меня!»

Кладу ключи ему на ладонь. Наши пальцы соприкасаются в последний раз. Даже от этого мимолетного касания по телу пробегает дрожь. Вспышка воспоминаний: наше первое свидание, его предложение, ночи любви, утренние объятия…

— Прощай, Хайат, — произношу, не узнавая собственный голос. Он такой безжизненный и пустой.

— Прощай, Камилла, — отвечает он с легким кивком, словно мы расстаемся после случайной встречи, а не хороним двенадцать лет совместной жизни.

Он открывает дверь. Порыв холодного воздуха ударяет в лицо, заставляя меня поежиться. Или это дрожь от осознания того, что происходит?

Я выхожу на лестничную площадку с сумкой наперевес. Каждый шаг дается с трудом, словно ноги налиты свинцом. В ушах стоит гул, как будто я нахожусь под водой.

Теперь я одна в этой жизни.

Я выхожу не оборачиваясь, хотя каждая клеточка тела кричит: «Обернись! Посмотри на него в последний раз!». Спина деревенеет от напряжения, но я держу её прямо – годы танцев не прошли даром.

А потом дверь закрывается за спиной с окончательным щелчком замка.

Это конец.

Глава 5

Утро наступает внезапно. Лучи зимнего солнца пробиваются сквозь незнакомые шторы, а я не сразу понимаю, где нахожусь. На секунду сердце замирает от надежды — может, все это был просто кошмарный сон?

Но реальность обрушивается заново, когда я узнаю гостевую спальню Алисы. Вчерашний вечер, ключи в дрожащих руках, его холодный взгляд... Хайат действительно меня бросил. Двенадцать лет брака закончились за один вечер.

Во рту пересохло, а мышцы ноют, будто после изнурительной репетиции. Наверное, это от того, что я всю ночь провела в одном положении, боясь пошевелиться, словно любое движение может усилить боль, которая пульсирует внутри.

— Камилла? — доносится из-за двери осторожный голос Алисы. — Ты проснулась? Я приготовила завтрак.

— Да, — отвечаю я, но голос не слушается, выходит хриплый шепот. Прокашливаюсь и пробую снова: — Сейчас выйду.

Мой телефон мигает непрочитанными сообщениями. Дрожащими пальцами разблокирую экран. Одиннадцать пропущенных звонков от мамы.

Значит, уже знает.

В нашем маленьком городе новости разлетаются мгновенно. Наверняка кто-то видел, как я вчера садилась в такси с чемоданом у нашего дома.

Открываю сообщения, и сердце пропускает удар.

«Я оформил перевод денег на твою карту. Должно хватить на месяц-два, пока не устроишься. Вещи, которые ты забыла, я отправил с курьером. Удачи, Хайат».

Деловито. Практично. Как всегда.

Закрыл гештальт и двинулся дальше, не оглядываясь.

Он всегда был таким — решительным, непоколебимым.

Раньше эти качества восхищали меня. Теперь от них ноет в груди.

Поднимаюсь с постели, и комната на мгновение плывет перед глазами.

Тошнота подкатывает к горлу, и я едва успеваю добежать до ванной. Когда возвращаюсь, смотрю на своё отражение в зеркале — бледная, с темными кругами под опухшими от слез глазами.

«Беременность», — мелькает мысль. И сразу следом: «Он никогда не узнает».

Выхожу в кухню, где Алиса хлопочет у плиты.

Аромат свежесваренного кофе вызывает новый приступ тошноты, но я сдерживаюсь. Не хочу, чтобы подруга начала догадываться.

— Вот, держи, — она ставит передо мной тарелку с омлетом и тост с джемом. — Тебе нужно поесть.

— Спасибо, — киваю я, но при виде еды желудок сжимается. — Я... не голодна.

Алиса садится напротив, ее взгляд полон беспокойства и плохо скрываемого гнева.

— Этот подонок... — начинает она, но я поднимаю руку, останавливая.

— Не надо, Алиса. Пожалуйста.

— Но как он мог? — не сдается подруга. — Двенадцать лет! И ради чего? Какой-то молоденькой дурочки, которая...

— Она беременна, — перебиваю я, и эти слова жгут горло. — От него.

Алиса замирает с чашкой у губ.

— О Боже, — выдыхает она. — Какой ужас.

Я смотрю в окно на серое зимнее небо.

Вчера был мой триумф на сцене, а сегодня я бездомная женщина с разбитым сердцем. Судьба умеет быть жестокой.

— Ты говорила со своими родителями? — осторожно спрашивает Алиса.

При упоминании родителей сердце сжимается еще сильнее.

Мама будет плакать, отец мрачно молчать. Для них развод дочери почти такой же позор, как если бы я совершила преступление.

— Нет еще, — отвечаю я, теребя край скатерти. — Но мама звонила. Много раз.

— Что ты будешь делать дальше? — Алиса накрывает мою руку своей. Её прикосновение такое теплое, участливое, что слезы снова подступают к глазам.

— Не