Год моего рабства - Лика Семенова

— Рабам полагается ходить бесшумно, чтобы никого не раздражать звуками.

Звучало чудовищно, но я услышала в голосе глубоко задавленную грусть. Я посмотрела на ее ноги — на ней были такие же рабские туфли. Тогда почему волосы не обрезаны? Она мало походила на наложницу. Впрочем, откуда мне знать? Мы не держали рабов — не могли себе позволить. Да и не хотели бы. А на большие дома я особо и не засматривалась. Это был совсем другой мир, как другая вселенная.

Пальмира вновь отошла и, к моей радости, вернулась с бокалом горячего красного чая:

— Пей, синяя вся. Заболеешь — тебе же и влетит.

Я с благодарностью приняла бокал, обхватила ладонями, согревая пальцы:

— Спасибо.

Я пила чай, а Пальмира копошилась в стеллаже, поглядывала на меня, будто удостоверялась, что жадно глотаю. Наконец, опустилась рядом:

— Муж?

Я повернула голову:

— Что?

— Кто проигрался? Муж?

Я с трудом сглотнула:

— Брат… Откуда ты знаешь?

Она грустно улыбнулась:

— Так разве не видно… Свободного сразу видно.

Ее губы как-то печально скривились, уголки дрогнули. В ней была какая-то тихая спокойная обреченная мягкость.

Я снова хлебнула чай, чувствуя, как жгуче разливается внутри:

— Здесь что, много свободных?

Пальмира усмехнулась:

— Может, не так, чтобы очень много, но есть.

Я подняла голову:

— И все за долги, что ли?

Вместо ответа она протянула руку, коснулась моего подбородка и поворачивала, рассматривая. Наконец, отняла руку, кивнула:

— Была бы дурнушкой — не спонадобилась бы.

Я опустила голову:

— Тогда Ирбис был бы мертв…

Она усмехнулась:

— Не будь наивной — тогда бы твоему брату не ссужали.

Я опустила полупустой бокал на колени, нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

Я видела в ее сером взгляде какое-то безграничное материнское сочувствие. Пальмира располагала к себе так, будто я знала ее половину жизни, будто могла доверять.

— Кто-то присмотрел тебя, девочка. Просто кто-то присмотрел… На пустом месте ничего не бывает.

Я подалась вперед:

— Кто?

Она пожала плечами, обтянутыми коричневой кофтой:

— Откуда же мне знать? Да кто угодно. От того же Колота или его шавок из Котлована до любого высокородного.

Я опешила:

— Высокородного? Зачем?

В ушах звенело, руки дрожали. Казалось, вот-вот что-то разорвется в голове.

Пальмира вздохнула, ее лицо обрело какую-то жесткость, сквозь которую проступала задавленная злоба:

— Может, сама догадаешься? Не маленькая.

Я с трудом сглотнула:

— Им что, мало рабынь?

Пальмира усмехнулась, и от этой кривой усмешки меня обдало стужей:

— А что такое простая рабыня, девочка моя? Любой свободный при желании может скопить денег и купить себе рабыню. Верийку, асенку, лигурку. Да хоть вальдорку, если у него свое представление о прекрасном. А высокие господа всегда хотят чего-то запретного. Доступного немногим. Некоторые не хотят цветную кожу и рабскую выучку.

Я сжала зубы:

— Говорят, в борделях полно имперок.

Пальмира стиснула руку в кулак:

— Ты не показалась мне глупой — я такое сразу схватываю. Все ты поняла — вижу ведь.

Она была права — я все поняла. Еще там, когда меня щупал этот урод. Где уж не понять. Просто принять этот кошмар казалось невозможным. Нет, я задавала вопросы, слушала, но переживала состояние яростного отрицания. А когда придет настоящее понимание — станет невыносимо.

Пальмира накрыла мою руку своей, и ее пальцы показались мне раскаленными:

— Молись, чтобы волосы обрезали. Лишишься части красоты, но, может, будет к лучшему. Полегче отделаешься.

Я сглотнула, вновь до боли стиснула зубы. Я даже не думала про волосы. Лишиться косы, которую растила чуть ли не с детства… Я кивнула на тугую шишку Пальмиры:

— А ты? Рабыня или нет?

Она покачала головой:

— Уже нет.

— Значит, была?

Она кивнула.

— Была. Два года.

— А у тебя кто?

Она грустно улыбнулась:

— Муж. Его оказалось очень просто увлечь… Сам привез меня сюда, обманом. И продал Колоту.

Я закрыла лицо ладонями, долго шумно дышала.

— Какой ужас.

Пальмира не ответила. Она говорила об этом так просто, так буднично. Спокойно. Нет… скорее, равнодушно.

Я вновь посмотрела на нее:

— А почему ты до сих пор здесь? Они не отпускают тебя?

Она тут же поднялась, оправила платье. По всему было видно, что больше не хочет говорить.

— Отпускают. Могу уйти хоть сейчас.

— Так почему не идешь?

Пальмира удобно отвлеклась на пульсирующий под рукавом кофты датчик, повернулась ко мне:

— У меня свои причины. Хватит болтать, пойдем. Только мягкие туфли надень.

— Куда?

— На тебя хотят взглянуть. — Она уже направилась к дверям, обернулась, заметив, что я не шелохнулась: — Пойдем, тут не до шуток. Не стоит заставлять их ждать, будет только хуже.

Я с трудом поднялась, поняла что дрожу всем телом. Мелко, бесконтрольно. Но теперь у меня не было выбора — теперь я стала чьей-то вещью.

Глава 4

Мы шли по длинному пустому коридору рядом с дорожкой траволатора, но не вставали на нее. Теперь мои шаги были едва слышны, тише шороха потревоженной ветром листвы. Пальмира мелко семенила впереди, опустив голову, а я все смотрела на ее убранную в пучок толстую косу. Все пыталась понять, что она говорила. Осознать. И не понимала, что может ее, свободную, удерживать в этом ужасном месте.

— Почему мы идем пешком?

Она не расслышала. Мне казалось, она все время была погружена в свои мысли.

Пальмира повернула голову, но не сбавила шаг:

— Что?

Я кивнула на бесшумную подвижную дорожку:

— Траволатор…

Она отвернулась:

— Рабам запрещено пользоваться траволатором. Траволатор — для господ. Привыкай. И поменьше болтай — здесь этого не любят.

Что ж… Кажется, только это и оставалось, но я все еще не понимала, куда попала. Шла, будто в бреду. Все случилось так быстро.

Еще утром я проснулась в собственной постели, в своей маленькой комнате, полной моих вещей. Еще утром я видела маму. Хмурую, раздавленную, заплаканную. Всю эту неделю она не могла спокойно спать, и я бегала в аптеку, покупала кристаллы зельта. Они помогали лишь на время, дарили глубокий мертвый сон, но с окончанием их действия все снова возвращалось. И у меня разрывалось сердце.

Я больше не смотрела по сторонам — смотреть было не на что. Каменные пустые коридоры, которые сужались по мере того, как мы шли вперед. Я смотрела на свои туфли. Мягкие, серые, безликие. Я ненавидела эти туфли,