Супруга для покойного графа - Лидия Орлова

Лэла слушала меня с раскрытым ртом. Настоятельница разглаживала морщины на своем лбу и потом с трудом выговорила.

— Два месяца жизни во грехе! Алексу, совратившему тебя и тебе, не устоявшей перед искушением, бесконечно гореть в гиене огненной.

Я глубоко и печально выдохнула.

А настоятельница встала, чтоб достать с нижней полки шкафа кувшин. Его она поставила передо мной.

— Опусти в него обе ладони.

Кувшин мне казался пустым, но опустив в него одну ладонь, я почувствовала, что в нем находится желеобразная прохладная жижа. Но она не была отвратительной и даже не ничем не пахла. И я смело погрузила в нее и вторую ладонь.

Настоятельница велела руки вытащить и, придвинув кувшин к себе, стала в него смотреть. Что она хотела в нем увидеть?

— Ты не солгала. Уже два месяца, как ты потеряла чистоту. Но срамных болезней у тебя нет, и семя мужское в тебе не проросло.

Хотелось воскликнуть, что диагностика здесь шикарная, но я промолчала и скромно отошла в сторону, уступая место Лэле.

После макания рук Лэлы, настоятельница сообщила, что опозорена она месяц назад, и ждёт в скором времени искупления, так как ей предстоит в родовых муках искупить свой грех. И то, что Лэла не была ничем больна, было поводом для искренней радости самой девчонки.

У меня уже настойчиво кололо в висках, и от голода подступала тошнота. Но меня и Лэлу, которая ждала ребенка, проводили на скотный двор, где нудно было убрать навоз.

Я столько навоза не видела даже в деревне у бабушки, куда меня в детстве возил гостить папа. Но четырнадцатилетняя Лэла лихо взялась наводить чистоту в первом коровнике. И я пыталась ей подражать, хотя даже нормально держать в руках огромную лопату у меня не получалось.

Я подняла глаза к потолку в безмолвной молитве: " За что, Господи, за что? Только помоги мне выбраться из этого безумия, и я стану самой набожной и доброй..." Пришлось прервать молитву, потому что лопата выскользнула из моих рук.

Я подняла ее с грязного пола и начала работать, повторяя тихим речитативом:

— Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом! Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом!

3. Восемь месяцев в Обители

— Лиса! — Я уже давно перестала исправлять обитателей монастыря, и отзывалась на свое измененное имя. Даже немного радовалась, что ударение все ставили на первый слог. Так мое имя было просто усеченным, а не напоминало остромордую лисицу.

— Лиса, настоятельница тебя зовет. — Громко, на весь сад провозгласила Лэла. Она уже физически оправилась после родов. И даже перестала каждый день оплакивать свое мертворожденное дитя. Настоятельница сказала, что ребенок будет ждать ее в раю и Лэла, чтоб встретиться с ним, должна быть праведной и благочестивой.

Я с огромным трудом разогнула уже задеревеневшую спину. И, вытянув руки к небу, с непередаваемым удовольствием потянулась. Даже крякнула от усердия, вызвав смех Лэлы.

И сразу направилась в сторону здания обители. Я уже давно перестала смывать с рук каждую пылинку, и сейчас, проработав в огороде несколько часов, только отряхнула ладони от земли и травинок ударом друг о друга и вприпрыжку поспешила в кабинет настоятельницы.

— Лиса, иди спокойнее! — Крикнула мне одна монахиня. — Снова шишку набьешь или ногу подвернешь.

В длинной рясе я спотыкались часто. Поэтому подняла ее чуть выше колен и запрыгала по ступеням намного веселее.

— Бесстыжая, ноги свои прикрой! Срамота! — С другой стороны крикнула мне еще одна монахиня.

— Я вас не стесняюсь, сестра! — Ответила я, как всегда делала в таких случаях. Раньше меня за такое наказывали часовыми стояниями на коленях, а сейчас только рассмеялись.

Я продолжала быстро подниматься по лестнице.

— Лиса, держи перила, упадешь со ступеней ещё раз, больше тебя от работы никто не освободит. — Ещё одна сестра крикнула мне в спину..

Ей я, обернувшись, просто показала язык. Я не так и часто здесь падала, и от работы меня освобождали только символически. Вместо обрезки деревьев в саду поручили перебирать крупу к обеду. А на всю обитель там этой крупы было целое ведро. Если не больше.

Сворачивая с лестницы в нужную сторону коридора, я случайно сбила монахиню, сестру Анну:

— Ой, прости, — ее я сбивала в первый раз, так что сильно обидеться она не должна была.

Сестра и не обиделась слишком сильно. Она укоризненно покачала головой и окинула меня пристальным взглядом. Отругать меня за мою поспешность и невнимательность она не могла, просто потому, что уже неделю хранила безмолвие. Но у сестры Анны был дар: у нее получалось устыдить меня одним только взглядом. Потом, шлепнув меня по рукам, сестра заставила выпустить сжатую в кулаках ткань рясы, и ноги мои снова были скрыты. Затем монахиня ткнула меня пальцем в лоб, и мне пришлось подравнять платок и спрятать несколько выбившихся волосинок.

Кивнув мне, но совсем не одобрительно, монахиня развернула меня спиной к себе и шлепнула ниже спины. И со всех сторон раздались одобрительные возгласы:

— Так ей и надо!

— Сестра Анна, и за меня ее шлепни. Да посильнее!

— Лиса давно заслужила!

— Скачет, аки горная коза, всех с пути сшибает.

Я развернулась к сестре Анне и, обиженно сжав губы, захлопала ресницами. Били меня, конечно, не в серьез и совсем не больно, да и все остальные монахини не были злобными провокаторами.

Сестра Анна, выслушав все прилетевшие ей советы и пожелания, снова посмотрела на меня и виновато пожала плечами. А я погромче всхлипнула, чтоб услышали как можно больше сестер.

— Лиса и вправду плачет?

— Сестра Анна, по что девоньку обидела?

— Лисонька, не реви!

От прилетевших мне слов поддержки мои губы невольно расплылась в довольной улыбке. А сестра Анна снова укоризненно покачала головой, но протянув руки, обняла меня и погладила по затылку. А потом очень меня удивила, чмокнув в щеку.

Потом монахиня обошла меня и стала спускаться по лестнице, а я снова заскакала в сторону кабинета настоятельницы. И летящие мне в спину реплики монахинь меня уже только подстегивали. Появилось чувство, что меня ждут крутые измения в жизни.

Я тихо постучала в дверь и слегка ее приоткрыла. Но вошла только после того, как настоятельница сама мне позволила переступить порог ее кабинета.

В маленькой комнате, более чем наполовину занятой столом, помимо самой настоятельницы, меня ждали ещё два человека. Сухой старик в темном сюртуке стоял незаметно у самой двери. А эффектная