Измена. Не знала только я - Аника Зарян

Глава 2

Дома застаю Умиду. Она убирается у меня дважды в неделю с тех пор, как у меня перестало хватать на это сил. Не помню, по какому графику.

Понедельник, пятница?.. Всё это для меня давно слилось в один долгий, нескончаемый поток, где не имеют значения ни день недели, ни время суток

— Какой сегодня день? — спрашиваю её, проходя в гостиную.

На вид ей лет двадцать-двадцать пять.

Умида стоит посреди гостиной на дорогом дизайнерском ковре с выключенным пылесосом и с повязанными пестрым платком волосами. Смотрит на меня, как на призрака.

— Читверг, — отвечает, почему-то пожимая плечом.

— А ты по четвергам приходишь, да?

— По-разному, — щебечет девушка. — Как позовут, так и прихожу.

— А я тебя звала, да? — я не издеваюсь над бедняжкой. Я правда не помню.

— Нет, меня не ви зовёте, меня ВитАндреевна зовет.

— ВитАндреевна? — переспрашиваю, подойдя к краю лестницы. Хочу подняться к себе, прилечь, поспать, пока никого нет.

— Волошина ВитАндреевна, — удивленно округляет глаза, хотя я с опозданием, но всё же сама догадываюсь, что это она о моей Виолетте. — Она такая заботливая! Все спрашивает, как у вас дома, все ли чисто, не тяжело ли вам. Переживает за вас.

Умида — её работница. Начала ходить ко мне незадолго до того, как маму ударил второй инсульт, после которого та окончательно слегла.

— Да, — говорю вслух, а окончание фразы уже произношу в уме: «Она такая...»

В комнате даже не раздеваюсь — прямо в одежде падаю на застеленную кровать и отключаюсь. И мне не мешают ни звуки пылесоса, ни привычная болтовня Умиды с роднёй по громкой связи. Я всего этого просто не слышу.

Я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, как в черную бездну.

Не спасительный, не дающий сил — просто выключающий меня из реальности.

Меня будит тишина. Давящая, абсолютная. Пылесос умолк. Значит, Умида уже ушла.

Я лежу и не двигаюсь, слушая эту тишину. Она густая, гнетущая, и в ней так же трудно дышать. С трудом перекатываюсь на кровати и заставляю себя встать. Спускаюсь в гостиную.

В доме идеально чисто. Пахнет лимоном и сандалом. Иду на кухню — на столешнице — крафтовые пакеты с логотипом ресторана. А в них контейнеры с едой. Потому что ни готовить, ни заказывать готовое доставкой у меня тоже нет сил.

Но еда в моем доме есть всегда.

И это тоже Виолетта постаралась. Мысли плывут медленно, вязко, как в сиропе.

«Она такая заботливая...»

Да. Заботливая. Она думает обо всем. О моих родных. О моем душевном состоянии. О чистоте моего дома. Она юдержит на своих плечах мой разрушающийся мир, пока я не могу.

Чувство вины снова расползается по телу, концентрируясь тупой, уже привычной болью в солнечном сплетении. Я обуза. Для мужа, для дочери и даже для своего психотерапевта, которой приходится нанимать мне уборщицу. Тут же отмахиваюсь: Вита не мой врач, она моя подруга. Я бы поступила так же, если бы...

— Мамуль, я дома. — слышится вдруг из прихожей. Пока выхожу из кухни, Света уже летит вверх по лестнице на второй этаж, так что я вижу лишь её светлые локоны и серый рюкзак, висящий на сгибе локтя.

Иду следом.

— Зайка, а где был рюкзак? — спрашиваю в спину.

В школе оставила, представляешь, — тараторит дочь, залетает в комнату, поворачивается ко мне и, придерживая дверь, виновато пожимает плечами.

Бывает...

Смотрю на Свету и понимаю, как я по ней соскучилась.

— Внимательнее в следующий раз, — тянусь рукой к её щеке, но не успеваю — она разворачивается, дверь захлопывается, неприятно стукнув мне по костяшкам. По кисти волной расползается боль.

Я стою перед закрытой дверью комнаты дочери, потирая ушибленные пальцы. Я не стучу, не хочу нарушать ее границы.

Ее мир кажется сейчас единственным чистым и незапятнанным болью — хочу, чтобы так и оставалось.

На подкорке понимаю, что атмосфера в доме нездоровая, но мне не хватает ни сил, ни воли что-то с этим делать. Какая-то полнейшая апатия накрыла меня и не отпускает, как бы я этого не хотела.

Да, это жизнь.

Да, люди болеют.

Даже самые любимые люди, без которых сложно представить эту жизнь. И на этот раз у нас было достаточно времени, чтобы принять неизбежность необратимой потери. Но боль от этого не меньше. Горе от этого не меньше. Скорбь, черт бы её побрал, от этого не меньше!

И с этими мыслями я пытаюсь примириться.

Тошно от самой себя. Нельзя так.

Знаю, как нужно.

А как добиться этого — не знаю.

Спускаюсь на кухню, чтобы перекусить. Рассматриваю содержимое пакетов с едой. Всё утонченное, деликатное, как и сама Виолетта. Всё подписано: обед, ужин, перекус. Все сбалансировано.

И всё какое-то бездушное.

Не хочу.

Вспоминаю, как мама учила меня готовить. Как мы с Димой летели на запах, забывая об играх, чтобы поскорее начать уплетать мамины тефтели с воздушным картофельным пюре на сливках.

Память накрывает с такой силой, что я прислоняюсь к холодной дверце холодильника, чтобы удержаться на ногах. Я снова маленькая, стою на табуретке на маминой кухне. Она направляет мои руки, учит месить фарш с луком и хлебом. «Главное — любовь, Верунь. Без этого любое блюдо — безвкусное».

Наверное, именно этого мне не хватает во всех этих идеальных контейнерах.

Достаю сотейник, кастрюли, включаю плиту. Звук шипящего масла кажется самым громким и живым звуком в этом доме за последние месяцы.

Я размораживаю, мешаю фарш, чищу и нарезаю лук, картошку. Делаю все неторопливо, как в замедленной съемке. Но я делаю это сама. И в этот момент я будто снова чувствую себя живой. Той, что была раньше. Веселой, активной, деятельной.

Света забегает и тут же замирает на пороге кухни, замечая меня у плиты. Ее глаза округляются от изумления.

— О! А что это? Мы что, сами готовим? — в ее голосе мелькает неподдельное, почти детское удивление. — А что, Вита сегодня ничего не прислала?

Простой, казалось бы, вопрос комом застревает в горле. Видимо, для дочки стало нормой, что о нас заботится кто-то другой.

— Прислала, — тихо говорю я, накрывая крышкой сотейник. — Но я захотела сегодня приготовить ужин сама.

Света пожимает плечами и уносится к себе, снова уткнувшись в телефон. Ее интерес иссяк так же быстро, как и появился.

Чуть позже приходит Дима.

— Вер? Я дома! — раздается из прихожей его голос.

Лязг ключей.

Приглушенный стук дверцы обувницы.

Замираю, прислушиваясь к знакомым звукам...

— Ух, а что это так пахнет? — он заходит на кухню, снимая на ходу