Одержимые - Витольд Гомбрович

Они снова въехали в лес. Сделалось темнее, поскольку лунный свет лишь изредка пробивался сквозь ветви, и безмерная тоска сжала сердце Вальчака. К тому же его вдруг охватило такое беспокойство, что он едва сдержался, чтобы не выпрыгнуть из экипажа и не скрыться в чаще.

Печаль этих мрачных мест передалась и профессору – он умолк, и лишь советник продолжал рассуждать о типично польских пороках, а именно об анархии, неряшестве и неопрятности, а также об отсутствии надлежащей заботы и организации в деле сохранения памятников былого. На него никто не обращал внимания, поскольку все прислушивались к лесу, к прошлому, а может, и к своим собственным тайным тревогам.

Внезапно панна Охоловская обратилась к Мариану:

– Мы будем играть! – заявила она.

– Разумеется! – ответил тот и рассмеялся.

Показалось ему или она действительно взглянула на него очень внимательно? Да, он поймал ее изучающий взгляд, украдкой скользнувший по его лицу. Вальчаку пришло в голову, что, возможно, она заметила его манипуляции с письмом, – но нет, не может этого быть, она ведь спала.

Тогда отчего же она так его рассматривает?

Юноша очнулся от своих дум, когда профессор объявил:

– О, подъезжаем.

И экипаж вкатился через ворота на просторную лужайку, где вновь прибывших немедленно окружили собаки.

Усадьба в Полыке представляла собой большой старый дом с характерной высокой крышей и маленьким крылечком. Мариан отошел в сторону, ожидая, пока закончатся первые любезности и приветствия.

– Ага, – сказала наконец пани Охоловская, которой Майя что-то шепнула. – Прекрасно, что вы приехали. Моя дочь уже давно о вас мечтает. Марыся, проводи господина наверх и отнеси ужин в его комнату.

Она приязненно протянула юноше руку и исчезла вместе с остальными гостями.

Вслед за девушкой, державшей в руке свечу, Вальчак поднимался по узким скрипучим ступеням. «Его комната» оказалась крошечной каморкой на чердаке. Горничная была необычайно опрятна и, несмотря на юность, рассудительна. Она сказала:

– Вот таз и вода, а полотенце я сейчас принесу. Если вам что-то понадобится, пожалуйста, звоните, но, кажется, здесь и так все есть.

– Много у вас постояльцев? – спросил Вальчак, садясь на кровать.

– Да нет… Кроме тех, что приехали сегодня, еще одна докторша из Львова и еще одна дама. Сезон только начинается.

Она пожелала ему спокойной ночи и вышла. Вальчак шагнул к окну и попытался его открыть, но поддалась только форточка. Старые деревья в парке легонько шелестели, а сразу за ними начинался лес, безмолвный и глухой. Мариан снова ощутил тревогу. Ему казалось, что он зря сюда приехал и что еще не поздно сбежать, хоть бы даже и пешком. Но куда ему возвращаться? Вся его прежняя жизнь была цепью случайностей.

В десятилетнем возрасте он случайно стал подавать мячи в люблинском теннисном клубе. Отец, по профессии слесарь, был рад этой «должности» сына, который нередко приносил домой больше чаевых, чем он сам получал за день тяжелой работы. Мальчикам в клубе полагалось небольшое вознаграждение за каждый час игры, но нередко кто-нибудь из клиентов побогаче давал сверху пятьдесят грошей, а то и целый злотый. Правда, Мариан вскоре научился оставлять эти дополнительные доходы при себе.

Отец, заметив, что суммы уменьшились, но не имея возможности контролировать сына, начал его лупить, отчего мальчик только еще больше утвердился в решении прятать деньги от родителя. Мариан возненавидел его и даже под страхом смерти не отдал бы ему ни гроша. Он подрастал, и с каждым годом отношения с отцом ухудшались. Парень приспособился не ночевать дома, спал у друзей, а домой – где почти всегда получал головомойку – являлся раз в несколько дней.

В клубе же – красивые корты, посыпанные красной крошкой, солнце, господа и дамы в белых одеждах, шутки, возгласы, веселье – ах! Мариан освоился, выучился при помощи озорных шуток и доли наглости выманивать чаевые, а в перерывах между сетами брал у игроков ракетку и пробовал делать основные удары. Стареющий тренер и управляющий клубом в одном лице, Мечковский заметил способности мальчика и решил выучить его на тренера. Он выдал ему в постоянное пользование видавшую виды ракетку. К шестнадцати годам Вальчак уже умел правильно подавать мячи начинающим любителям «белого спорта» и часами тренировал школьников и гимназисток. Он также научился натягивать струны на ракетках и преуспел в умении тянуть с гостей деньги, внушая им, будто они обладают необыкновенным талантом.

Когда же его отец уехал в провинцию на заработки, мальчик окончательно перебрался к Мечковскому. Он стал подрабатывать в клубном ресторане, а точнее, в закусочной, которую Мечковский постепенно и незаметно превращал в «ресторан» – и не только для членов клуба.

Но Вальчак пустился во все тяжкие – и на корте, и в ресторане. Ему наскучило тренировать дилетантов, он хотел играть сам – и начал больше заботиться о собственной игре, чем о партнере, «добивая» мячи убийственными драйвами, вместо того чтобы аккуратно подавать их сопернику, да и вообще сделался неприятен, упрям, непослушен, угрюм, недоволен, капризен. Он скучал. Почему – и сам бы не сумел объяснить. Ходил в кино, читал дешевые бульварные романы и мечтал о другой жизни. Ему казалось, что он лишь теряет здесь время – один час за другим; что вместо того, чтобы болтаться у Мечковского, он мог бы что-то сделать: куда-то поехать, что-то начать, придумать что-нибудь такое, что позволило бы ему наконец достичь чего-то большего…

По вечерам на него иногда накатывала такая тоска, что буквально хотелось руки на себя наложить. Юноше чудилось, будто он тратит себя впустую и может бесследно исчезнуть. Он почитывал «Спортивное обозрение», знал на память имена всех выдающихся игроков и представлял себе их заграничные вояжи, турниры, успехи, овации… Почему, черт возьми, он должен сидеть в провинциальном городишке, в жалком клубе, вместо того чтобы путешествовать и побеждать, как они? Да, у них был талант – они были настоящими игроками… А он, хоть и обыгрывал всех местных неумех, настоящей игры в глаза не видел.

Вальчаку настолько все опостылело, что, когда знакомый инженер предложил ему съездить на пару недель в Полыку, юноша моментально согласился и стал умолять Мечковского отпустить его. О панне Охоловской в «Спортивном обозрении» писали как об одной из наиболее перспективных теннисисток молодого поколения.

– Я бы хотел поехать! – упрашивал он Мечковского. – Она же сидит в деревне, там в округе никаких игроков нет, играть ей не с кем! Буду ее тренировать и ракетки