Хрустальная ложь - М. Эль

— Ян Хилл, а Эван где? Я думала вы семьями придете, как договаривались.

Ян усмехнулся и подошел к ней, галантно целуя руку. — Глава Андрес, вы прекрасны, как всегда, и ничуть не изменились. А ваш верный раб Эван немного по работе улетел во Флоренцию. Но обещал быть.

Адель подняла бровь, в ее глазах читалось легкое неодобрение, смешанное с весельем. — Я все Элин расскажу, — пригрозила она.

— И такая же стерва, — хмыкнул мужчина, обнимая подругу, не скрывая нежности. — Я скучал.

Адель обняла его в ответ, смеясь и стараясь не расплакаться от нахлынувших воспоминаний. — И я скучала. По твоей глупой физиономии.

Валериан подал голос, его тон был шутливо ревнивым. — Ты мою жену клеишь, старый лис? Смотри, у меня еще сил хватит тебя прибить.

Ян отмахнулся. — Сам ты старый. Я Адель, как сестру старшую люблю, холю и лелею. Всегда так было.

В этот момент Роза — старшая сестра Эмилии, которая всегда была солнечной и открытой, вошла следом. Она обнимала Адель, Валериана и Яна так тепло, будто они были не просто родственниками, а половинками её души.

— Где моя дочь? — спросила она, ее глаза искали кого-то.

И тут в комнату вбежала Луиза, ее волосы развевались, а лицо светилось. — МАМА!!!

Семья обнялась так тесно, что у взрослых перехватило дыхание, а дети оказались в центре этого круга любви и объятий, чувствуя себя частью чего-то большого, нерушимого и вечного. Это был момент чистого, неподдельного счастья, который они потом будут хранить в своих сердцах, не подозревая, какие испытания ждут их впереди.

Киллиан стоял в своём кабинете, мрачный и сосредоточенный, его взгляд скользил по старой, истёртой карте Европы, висящей на стене. Каждый город, каждое государство на ней казались ему частью огромного, бессмысленного лабиринта. Из соседней комнаты доносились голоса Адель и Валериана. Они спорили, как всегда, по поводу безопасности границ клана, тактики и стратегии, но в их глазах, даже под слоем вековой мудрости и несгибаемой воли, была одна единственная, жгучая тоска по внучке. Они искали ее, искали всем кланом, но будто плыли в океане без ориентиров.

Эмилия тихо ходила по дому, словно призрак, ее шаги едва слышны на полированном паркете. Ее лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь было бледным и опухшим от нескончаемых слез, а глаза — пустыми. Иногда она забывала. Забывала, что Валерия не придёт на ужин, не спустится по лестнице с привычной дерзостью. Она приказывала прислуге накрывать стол на одно место больше, ставить ее любимый фужер, ее любимую тарелку, а потом, когда все собирались, сжимала губы и просто молча убирала прибор, словно это была ошибка, а не ее собственное горькое заблуждение.

Однажды Адель — сухая, властная, железная женщина, чья сила воли могла согнуть сталь — зашла к Эмилии в комнату. Она нашла ее на полу, у изголовья кровати Валерии. Эмилия сидела, обхватив колени руками, и держала в них старую, потрепанную кепку дочери — когда-то яркую и любимую, теперь выцветшую и смятую. Она вдыхала ее запах, пытаясь ухватить ускользающие воспоминания.

— Эми… — прошептала Адель, ее голос, обычно такой командный, теперь был лишь хриплым шепотом. Впервые за много лет ее железная маска дала трещину.

Эмилия подняла опухшие, покрасневшие глаза на мать. В них стоял немой вопрос, полный боли и отчаяния.

— Мама, — ее голос был едва слышен. — Что, если она… не хочет домой? Что, если она хочет быть свободной от нас?

Адель опустилась рядом, не заботясь о своем дорогом костюме, и впервые за десятилетия заплакала. Сквозь сжатые губы вырвался тихий всхлип, и по ее морщинистым щекам потекли слезы, давно запертые внутри.

— Она вернётся, Эмилия. — ее голос был дрожащим, но исполненным какой-то древней, неумирающей надежды. — Дети так делают. Они могут злиться, бежать, кричать, пытаться доказать всему миру свою независимость, но… сердце всегда возвращается туда, где его ждали. Туда, где их любили. Я знаю. Сама такой была.

Эмилия обняла ее, и две сильные женщины, мать и дочь, плакали вместе, прижимаясь друг к другу, деля одну общую, жгучую боль.

Никто из Андрес не знал, что Валерия — в Америке. Им даже в голову это не приходило. Они прочесывали мир, следуя сложным, изощренным маршрутам, которые мог бы выбрать их «маленький тактик». Южная Америка? Да, конечно, там можно было затеряться среди тысяч;

Польша? Вполне, там связи клана были слабы;

Испания? Возможно, там она могла бы наслаждаться солнцем и морем;

Турция? Смело, но в ее стиле;

Аргентина? Экзотично и далеко.

Но США?

Это казалось бы слишком банально. Слишком открыто. Слишком просто для Валерии, прошедшей обучение у лучших тактиков Европы, знавшей все тонкости шпионажа и скрытности. Она должна была выбрать что-то сложнее, что-то более изощренное. Поэтому они искали везде.

Кроме того места, где она была.

И Луиза молчала. Молчала, стиснув зубы, ее сердце сжималось от страха, но и от понимания, что она поступает правильно. Она знала, что если скажет — Валерию найдут. Ее найдут, если сделают это насильно.... Тогда они потеряют ее навсегда. Та сама обещала. И Луиза знала, что Валерия сдержит свое слово, чего бы это ни стоило.

...

Вечер пах дождём и сигарами. Нью-Йорк жил своей вечной лихорадкой — огни, тени, крики улиц и бесконечный поток лиц, где никто никого не знает. Она возвращалась домой после суда, усталая, раздражённая, с тысячей мыслей, раздирающих голову, — когда на телефон пришло короткое сообщение от неизвестного номера:

«Нашёл кое-что, что принадлежит тебе. Кафе “Old Empire”, 20:00. Не опаздывай, змейка.»

Лилит нахмурилась. «Змейка». Так звал её только один человек. Она сначала собралась не ехать — «Я никуда не поеду» — но через минуту экран завибрировал ещё раз: он прислал фото. Кольцо. Её кольцо. Фамильное.

— Сука! — выругалась Лилит и вскинула сумку. — Сукин сын. Я тебя уничтожу.

Кафе «Old Empire» было вырезано из другого времени: тяжелые лампы, бархат, запах жареного эспрессо и старый джаз. Он сидел не внутри, а на улице, будто знал, что она зла. В уголке, как всегда — чуждый покою, с легкой насмешкой на лице. Между ними на столике лежал маленький бархатный футляр. Он толкнул его к ней пальцем, не поднимаясь.

Лилит шагнула к столу, не спрашивая, не садясь. В её руках — бита, та самая, что валялась в багажнике после одной глупой расправы. Она не собиралась разговаривать.

Виктор улыбнулся расслабленно, как будто знал, что будет дальше.

Она не предупредила. Битой — прямо в живот. Удар не смертельный, но отрезвляющий: звук удара, вздёрнутый